Москва цвета солдатской шинели

Как жили москвичи в первые месяцы войны

Материалы, посвящённые 65-летию битвы за Москву (с. 6—17), могут быть использованы для подготовки уроков по теме «Московская битва и её историческое значение». 9 класс

 

В декабре этого года наша страна отмечает знаменательную дату — 65-летие битвы за Москву.
Вcпоминая события того времени, имеет смысл познакомить школьников не только с боевыми действиями, но и с тем, как жила тогда наша столица: как изменилась жизнь рядовых горожан, какие новые реалии вошли в московскую повседневность. Эти знания помогут глубже понять сложность прифронтовой обстановки на подступах к Москве, наполнить содержанием некоторые понятия, такие как «связь фронта и тыла», «всенародная борьба за победу», а также прикоснуться к жизни старших поколений.

 

Известие о нападении Германии на Советский Союз явилось для большинства москвичей полной неожиданностью. Советская пропаганда буквально накануне твердила о дружественной Германии, о непобедимости нашей армии и о том, что если война и начнется, то СССР выиграет её в считанные дни. Известный москвовед Ю.Федосюк так вспоминает о 22 июня 1941 г.: «На улице мне бросились в глаза мирные афиши, извещающие о веселых спектаклях летнего сезона: “Весёлая война”, “Дамская война”... Как беспечны мы были!» Уже вечером первого дня войны в сквере у Большого театра были выставлены плакаты «Окна ТАСС»: «Каков должен быть фашист? Белокур, как Гитлер, строен, как Геринг, красив, как Геббельс» (и соответствующие изображения). «Не скажу теперь, чтобы это была очень тонкая острота, — пишет очевидец М.Г.Рабинович. — Но ведь впервые тогда за два почти года мы увидели снова карикатуру на фашистов».

Десятки тысяч москвичей были призваны в армию. С начала июля в городе началось формирование дивизий народного ополчения, набиравшихся из добровольцев, не подлежащих призыву. Таких дивизий было создано двенадцать (в октябре к ним добавились ещё четыре).

Война изменила трудовой ритм города. Все отпуска (за исключением отпусков по состоянию здоровья) отменялись и заменялись денежной компенсацией.

Руководители предприятий имели право устанавливать обязательные сверхурочные часы работы (до трёх часов в день). В декабре 1941 г. была введена уголовная ответственность (от 5 до 7 лет) за самовольный уход рабочих с предприятий военной промышленности.

На многих традиционно «мужских» работах в военные годы трудились женщины: вагоновожатые и водители, милиционеры в юбках типичны для тогдашней Москвы. К станкам встали и подростки 12—14 лет. Рабочие порой по нескольку суток не выходили из цехов и спали здесь же, рядом со станками.

Работники «мирных» московских предприятий активно помогали фронту. Например, сотрудники ресторана «Метрополь» чинили военное обмундирование, пришедшее в негодность.

Ровно через месяц после начала войны — в ночь на 22 июля — фашистами был совершён первый воздушный налёт на Москву. Далее они продолжались ежедневно. «С немецкой аккуратностью самолёты прилетали без десяти минут восемь и сбрасывали бомбы, невзирая на огонь зениток», — вспоминает очевидец. Многие горожане во время налётов дежурили на крышах и обезвреживали сброшенные зажигательные бомбы — «зажигалки». Очаги возгорания ликвидировали самоотверженно; стар и млад — все вставали на борьбу за Родину, за свой дом. В те дни было популярно четверостишье:

Когда фашисты по ночам
Над улицами кружатся,
Нужны три вещи москвичам:
Вода, песок и мужество!

К концу лета облик города сильно изменился. Многочисленные бригады строителей работали тогда над созданием объектов, дезориентирующих вражескую авиацию. Например, просторная площадь у развилки Волоколамского и Ленинградского шоссе, хорошо видная с воздуха, была быстро «застроена» лёгкими фанерными домиками и бараками, почти не отличимыми от настоящих. За одну июльскую ночь исчез под специальными щитами и досками Водоотводной канал, превратившийся в одну из «улиц» Замоскворечья. Заметное издалека здание гидроэлектростанции надстроили фанерным этажом, скрывшим высокие трубы-ориентиры. Создавались ложные военные объекты — дубликаты реально действовавших, что, как показало время, оказалось эффективным методом обмана врага. Однако гитлеровцам всё же удавалось иногда бомбить и Кремль, и Центральный телеграф, и Большой театр (причудливо замаскированный декорациями к опере «Князь Игорь») и другие важные объекты.

Стремительное продвижение врага в глубь страны и угроза захвата Москвы привели к изменению ритма городской жизни. Станции метрополитена превратились в бомбоубежища, поэтому движение поездов прекращалось не в час ночи, а в восемь часов вечера. С половины девятого, вне зависимости от объявления тревоги, в метро пускали «детей и женщин с детьми до 12 лет»; взрослым вход разрешался только после сигнала тревоги. Ночевали москвичи в тоннелях на деревянных щитах, уложенных на рельсы. На платформах и в открытых вагонах, как правило, располагались женщины и маленькие дети, для которых расставляли кроватки. На каждой станции была питьевая вода, можно было купить продукты. Нынешняя станция метро «Чистые пруды» (тогда — «Кировская») во время войны была закрыта постоянно: здесь находились операторы Генерального штаба Ставки (сама Ставка работала неподалеку в небольшом особняке). Поезда на этой станции не останавливались, а её вестибюль был отделён от поездов высокими глухими перегородками.

Станция метро «Маяковская» во время бомбёжки

Станция метро «Маяковская»
во время бомбёжки

Москвичка Т.В.Фёдорова, занимавшая руководящие посты в Метрострое, вспоминала о подземных бомбоубежищах: «Несмотря на опасность, на то, что нервы у людей были напряжены, здесь царила атмосфера спокойствия, внимания друг к другу. Кстати, за три месяца — сентябрь, октябрь, ноябрь 1941 г. — у нас в метро родилось 243 ребёнка. Жизнь продолжалась». Один из москвичей описал в дневнике своё пребывание на станции метро «Сокол» во время налёта фашистской авиации в августе 1941 г.: «Внизу в четыре ряда на полу лежат люди, больше женщины и дети. Лежат они в определённом порядке. Каждая семья имеет свой участок. Стелят газеты, потом одеяла и подушки. Дети спят, а взрослые развлекаются по-разному. Пьют чай, даже с вареньем. Ходят друг к другу в гости. Тихо беседуют. Играют в домино... Многие читают книгу, вяжут... По обе стороны тоннеля стоят поезда, где на диванах спят маленькие дети».

Во время фашистских налётов в московском метрополитене бывали и трагические случаи. Начальник службы МПВО А.Соловьёв свидетельствует: «В ночь на 23 июля прямым попаданием на перегоне “Смоленская-Арбат” было пробито перекрытие тоннеля. Волной, осколками и обломками перекрытия были убиты 14 человек... Днём, в 16—17 час., 23 июля в районе станции “Арбат” была сброшена фугасная бомба. Воздушной тревоги ещё не было. Население в панике бросилось к станции, где вследствие паники при падении на лестнице были задавлены 46 человек»...

Чтобы дезориентировать вражеские самолёты, вечерами Москва погружалась во тьму. Уличное освещение не включали, и первое время транспорт блуждал по городу в полной темноте. В ноябре на фарах трамваев и троллейбусов появились фар-диски, которые делали свет от фар невидимым сверху. Так что военными вечерами москвичи могли видеть над собой звёздное небо. Помимо звёзд в небе были хорошо видны полотняные сферы аэростатов. Во время воздушных налётов их поднимали на тросах над особо важными объектами; при столкновении с аэростатом самолёты противника разбивались.

В середине июля в столице вводится карточная система на основные продовольственные и промышленные товары. Любопытны некоторые детали быта москвичей в первые военные недели. Так, врач скорой помощи А.Г.Дрейцер записал в дневнике 8 августа 1941 г.: «Продукты питания труднее получить. Мороженое ещё продают везде...» Позднее из-за нехватки продовольствия в Москве была разрешена коммерческая продажа.

Зенитная батарея около театра Красной Армии
Зенитная батарея
около театра Красной Армии

В первые военные месяцы тайно для большинства москвичей из города были высланы немцы, многие из которых были коренными жителями столицы. Одна из современниц вспоминает: «10 сентября 1941 года я и мой отец получили повестку: явиться в районное управление НКВД. В это время у меня очень тяжело болел ребёнок... Вместо меня в НКВД отправился мой муж. Вернулись они с отцом в три часа ночи. Муж сказал, что меня как жену русского оставят в Москве, а родители и младший брат Рихард (16 лет. — Авт.) будут отправлены в ссылку в Карагандинскую область. Утром 19 сентября за ними пришла машина. Я хотела было спуститься вниз, во двор, чтобы проводить дорогих мне людей, но уполномоченный мне не разрешил, “чтобы не давать повод для разговоров”. Мы не знали, что всех немцев начали выселять из столицы...»

Необходимо заметить, что, несмотря на войну, в столице сохранялись приметы мирного времени. Например, продолжались работы по реконструкции улицы Горького (ныне Тверской). В сентябре-октябре здесь было передвинуто в глубь Брюсовского переулка на расстояние 49,3 м четырёхэтажное здание весом в 16 тысяч тонн с одновременной заменой в нём голландских печей на центральное отопление.

Однако тревожная обстановка в городе нарастала. По воспоминаниям москвича Н.А.Астрова, «в первые месяцы настроение у всех было убийственным, в особенности потому, что это чувство необходимо было тщательно скрывать». Прорыв линии фронта привёл к тому, что к исходу 7 октября, по словам маршала Г.К.Жукова, «все пути на Москву, по существу, были открыты». По свидетельству начальника НКГБ Ленинградского района Москвы С.А.Скворцова, руководство города сразу начало усиленную подготовку одних предприятий к эвакуации, других — к уничтожению. Планировалось взорвать более тысячи предприятий: 12 мостов, городские и подмосковные электростанции, вокзалы, автобазы, здания Центрального телеграфа, Большого театра и т.п. Однако официальные сводки скрывали нависшую над Москвой опасность.

По мере приближения к городу линии фронта облик Москвы всё более военизировался; очевидец А.А.Ветров рисует такую картину, открывшуюся ему 12 октября 1941 г.: «При въезде в город увидел баррикады из булыжника, мешков с песком, окопы, надолбы, доты.

Под маскировочными сетями — зенитки, высоко в небе — аэростаты воздушного заграждения. На домах указатели с надписями “Бомбоубежище”...»

Рытьё окопов на московских улицах
Рытьё окопов на московских улицах

После очередного ухудшения положения на фронте 15 октября вышло Постановление ГКО о срочной эвакуации московских предприятий, минировании заводов... В Постановлении, в частности, говорилось: «Президиум Верховного Совета и правительство во главе с заместителем председателя Совнаркома товарищем В.М.Молотовым... и иностранные миссии эвакуируются в г.Куйбышев (ныне Самара. — Авт.). Товарищ Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке». «В случае появления противника у ворот Москвы» постановление предписывало взорвать заминированные предприятия и учреждения.

По словам современника, с этого момента «у людей уже появилось неверие в то, что Москву удастся удержать, народ побежал из города... Начинался исход из Москвы... Так продолжалось дня три». По словам жительницы столица В.Василевской, «смятение началось ночью 16 октября... Меня разбудил необычайный шум. На втором этаже теперь находилось ремесленное училище и было радио. Я остановилась, прислушиваясь к сообщениям. Одно было страшнее другого. Один за другим были сданы близлежащие от Москвы города. Наконец, как раздирающий душу крик, раздались слова: “Неприятель прорвал линию нашей обороны, страна и правительство в смертельной опасности”. Началось нечто невообразимое: ремесленники вместе со своими учителями ушли пешком в Горький, на заводе рабочие уходили, кто куда, уезжали семьями в деревни, забирали казённое имущество. Начальство тайком ночью на машинах “эвакуировалось” в глубокий тыл. Москва бросила работу, люди бесцельно “гуляли” по улицам... На вокзале не было электропоездов, а в городе не было машин, не работало метро. На улицы беззастенчиво спускались сброшенные с неприятельских самолётов листовки с надписями, вроде такой: “Москва не столица. Урал не граница”».

Население, привыкшее к идеологическому прессингу и директивам, явно ощущало растерянность руководства и недостаток информации. Один из московских журналистов записал об этом в дневнике 16 октября: «Бодрый старик на улице спрашивает: Ну почему никто из них не выступил по радио?.. Пусть бы сказал хоть что-нибудь... А то мы совсем в тумане, и каждый думает по-своему...» В создавшейся ситуации у многих москвичей появилось ощущение, что начальство бросило их на произвол судьбы. Работник одного из московских предприятий Г.В.Решетин свидетельствует: «... 14 октября мы все должны быть готовы к эвакуации. Но... придя утром на завод 14 октября, обнаружили отсутствие руководства: оно уже уехало. Поднялся шум. Рабочие направились в бухгалтерию за расчётом: по закону нам положено выплатить двухмесячный заработок. Кассира нет. Начальства нет. Никого нет. Начались волнения... Наконец часам к двум выяснилось, что деньги сейчас будут выданы. Нам предложено, кто пожелает, следовать в Ташкент, по возможности самостоятельно...»

О бегстве из Москвы многих «начальников» сохранилось немало свидетельств. Например, художница А.А.Андреева вспоминает: «Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний им. Обуха... в госпиталь. Госпиталь обслуживал передовую, а это было уже ближнее Подмосковье. Партийная верхушка института, зная, что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, бежала, увезя с собой весь спирт, какой только был...»

Зенитная батарея рядом с памятником Тимирязеву у Никитских ворот
Зенитная батарея рядом
с памятником Тимирязеву
у Никитских ворот

Об аналогичной ситуации вспоминает и медицинский работник С.С.Урусова: «В этот злосчастный день (16 октября. — Авт.), когда мы все утром пришли на работу, главврач в диспансер не пришла ни к 9 часам, ни позже... Не появлялся и наш шофёр, а ключа от гаража на месте не оказалось... Завхоз... увидел, что нашей машины на месте нет. Попытки связаться по телефону с райздравом сначала также были безрезультатны, но... выяснилось, что там остался из администрации только один человек, все же остальные, воспользовавшись всеми машинами, как легковыми, так и “скорой помощью”, бежали ночью из города...

День этот тянулся бесконечно долго. Приходили больные с необыкновенными рассказами. Кто описывал, как на фабрике “Красный Октябрь” рабочие, придя утром на работу, обнаружили полное отсутствие администрации. Считая, что это признак того, что Москва будет сдана немцам, и не желая, чтобы в их руки попала “продукция” фабрики, они тут же, сняв с окон шторы и портьеры, стали в них сыпать печенье и конфеты и растаскивать по домам. Из соседнего... трамвайного парка бухгалтер чуть не сбежал со всей зарплатой на казённой машине, но его схватили и, по рассказам, убили самосудом...

По радио сообщили, что председатель Моссовета Пронин будет говорить с жителями в 4 часа. К этому часу у всех перекрёстков, где были установлены громкоговорители, скопились толпы народа... Однако мы услышали голос Левитана, который сказал, что выступление откладывается на 7 часов вечера. В толпе пошёл тревожный шёпот: “Не выступает, небось тоже сбежал”. Действительно, в 7 часов никто не выступил, и тревога достигла высшей степени...»

Документы, в том числе официальные, свидетельствуют, что в те дни многие руководители предприятий сбежали, некоторые побеги спровождались крупными хищениями.

Так, по неполным данным Военной прокуратуры Москвы, в эти дни оставило свои рабочие места около 780 руководящих работников; ими было похищено почти полтора миллиарда рублей, угнано 100 легковых и грузовых автомобилей.

Однако, безусловно, среди москвичей различного социального положения было множество и порядочных, добросовестных людей, не поддавшихся панике, но находившихся в полной растерянности.

«В этот день, — вспоминал И.И.Сурнакин, главный инженер ГПЗ № 1, — мы почувствовали, что за спиной стоит враг... Паника была вызвана ещё и тем, что народ неожиданно остался ни при чём. Многие говорили: “Дали б нам оружие, мы б пошли воевать, а то получили расчёт и уходи”»... Директор Московского инструментального завода А.М.Симонов вспоминал, что люди говорили: «“Давайте оружие, мы пойдём на фронт”. ...Мы ставили этот вопрос перед РК партии и нам сообщили, что сейчас не могут нас вооружить. Вооружили только небольшую часть комсостава и небольшую группу людей для защиты завода».

На площади Свердлова выставлены первые сбитые фашистские самолёты

На площади Свердлова
выставлены первые сбитые
фашистские самолёты

16 октября Москву постоянно бомбили, тревога объявлялась через каждые 2 часа, но это не было препятствием для «исхода» москвичей на восток. Очевидец М.Г.Рабинович свидетельствует: «…Выйдя на бульвары, я впервые понял, что происходит в городе. По кольцу шли перегруженные донельзя, обвешанные людьми и узлами трамваи… Навстречу мне бежала разгорячённая, несмотря на холод, взбудораженная толпа — и каждый почти нёс или вёз какие-то пожитки. Попадались и кошки, и фикусы, и, конечно, швейные машинки… Старики и старухи надрывались под тяжестью огромных, разваливавшихся узлов… Это был единственный день за многие годы, когда не работало наше метро… Как мы потом узнали, вагоны метро тоже повезли эвакуированных далеко на восток».

Очевидцы вспоминают, что по шоссе Энтузиастов двигалась беспорядочная толпа беженцев. Одним из часто встречавшихся видов транспорта стал пружинный матрас от железной кровати с приделанными шарикоподшипниковыми колёсами. На этих матрасах везли нехитрый скарб и маленьких детей. Пахло гарью, по улицам летали обрывки горящей бумаги — остатки уничтожавшейся документации различных учреждений. Современник рассказывает: «16 октября 1941 г. шоссе Энтузиастов заполнилось бегущими людьми. Шум, крик, гам... Застава Ильича... По площади летают листы и обрывки бумаги, мусор... Какие-то люди останавливают направлявшиеся к шоссе автомашины. Стаскивают ехавших, бьют их, сбрасывают вещи, расшвыривают по земле...» Другой очевидец, поэт Г.Сапгир, вспоминает о дне 16 октября 1941 г.: «Безвластие было в Москве. Всё раздавали, я прекрасно помню, как у магазина с мешками бежали взрослые, подростки оглядывались, но никто за ними не гнался... Просто раздавали населению рис, муку, сахар. А войска уходили — обозы с лошадьми, пушки везли, уходили. По шоссе. Через центр. И тут же шли в обратную сторону... обученные сибиряки в добротных полушубках, с автоматами за спиной, с лыжами на плече...» О том, что в эти дни стали растаскивать вещи из магазинов, вспоминает и один из чекистов того времени, Б.Я.Чмелёв: «...Уже стали грабить магазины, прежде всего ювелирные... Я помню, что мы отправили в трибунал одного из ворюг, который пытался вывезти на детской коляске два чемодана с бриллиантами и золотом».

Паника в городе росла. 18 октября один из журналистов записал в дневнике: «...Кругом кипит возмущение, громко говорят, кричат о предательстве, о том, что “капитаны первыми сбежали с кораблей”, да ещё прихватили с собой ценности... Истерика наверху передалась массе. Начинают вспоминать все обиды, притеснения... Страшно слушать. Говорят кровью сердца. Неужели может держаться город, у которого такое настроение? И опять — всё в тумане. В очередях драки, душат старух, давят в магазинах, бандитствует молодёжь, а милиционеры по 2—4 слоняются по тротуарам и покуривают. “Нет инструкций”».

Паника в Москве породила решительные действия властей. С 20 октября в городе и прилегающих районах ввели осадное положение. Один из пунктов постановления ГКО об осадном положении гласил: «Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду Военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага... расстреливать на месте». Эти меры, а также то, что москвичи почувствовали снова твёрдую руку власти, возымели своё действие, у многих возродилась вера в непобедимость СССР и в неизбежность победы. Москвичка С.С.Урусова вспоминает: «Выступил сам маршал Жуков... Твёрдым и спокойным, уверенным голосом он сказал, что Москва объявляется на военном положении, что он берёт в свои руки жизнь и порядок в городе, и тут же перечислил связанные с военным положением требования — довольно стеснительные и жёсткие. Мне сейчас даже трудно описать всеобщее чувство облегчения, успокоения, почти радости. Кто-то о нас заботится, нас не собираются оставить на произвол судьбы, немца к нам, может быть, и не пустят».

Перелом массовых настроений был окончательно закреплён парадом 7 ноября на Красной площади, а также радиовыступлениями Сталина 6 и 7 ноября. Парад готовился в обстановке строгой секретности. Один из его участников, В.И.Ступин, вспоминает: «...В ночь на 7 ноября нас подняли в 4 часа утра. Я тогда подумал: идём воевать. Куда движемся — никто не объясняет. Вступаем на Петровку. На тротуарах стоят жители. Потом кто-то написал, что они приветствовали участников парада. Нет, женщины занимали очередь за хлебом. А о том, что будет парад, и подумать не могли. Спускаемся к Большому театру. И только здесь замечаем что-то необычное. Конница, моряки. Гулкая тишина. Нам объявили приказ: идём на парад. Если прорвутся немецкие самолёты — не поддаваться панике, сохранять выдержку и спокойствие... В тот день небо было заодно с людьми. Оно стало цвета солдатской шинели. Повалил густой мокрый снег. Самая подходящая для такого парада погода — меньше угрозы с воздуха».

Начавшееся 5 декабря 1941 г. контрнаступление советских войск сильно укрепило моральный дух горожан. Однако в бытовом отношении москвичам становилось всё тяжелее. «Дома стояли тёмные, неотапливаемые, с выбитыми окнами от взрывных волн вражеских фугасок, — писал в сочинении ученик 7-го класса 29-й школы И.Опарин. — Люди в комнатах сидели в шубах, валенках, перчатках и изредка выходили на улицу немного пройтись. В комнатах было от 5 до 7 градусов. Электричество было выключено на всю зиму, и люди сидели в темноте... Газ в дома не подавался за отсутствием топлива. Жители пили холодную воду и ели хлеб, остальное если и было, то не на чем было его разогреть...»

«В городе начался голод, — свидетельствует современница, — конечно, не тот ...средневековый голод, который устроили в Ленинграде, но по карточкам выдавали только хлеб: иждивенческая карточка — 250 г (это всего лишь вдвое больше блокадного пайка), карточка служащего — 400 г, рабочая — 550 г». Другой москвич вспоминает о своём детстве: «Голод был, самый настоящий голод. Фирменным… блюдом был суп из очисток. Ещё, помню, ели мурцовку — это вода, накрошенный хлеб, лук и подсолнечное масло. Мурцовка ходила в… деликатесах, вроде какой-нибудь солянки в ресторане. Вещи продавали, чтобы выжить. Мама, кажется, отдала гардероб, шестнадцать катушек ниток и что-то из папиной одежды тёте Фене с первого этажа за пол-литровую банку риса! И то считалось, что она её пожалела и “уступила”».

Голодные обмороки не были редкостью в первую московскую военную зиму. Многим помогла выжить «пронинская» мука — выданные сверх всякой нормы в октябре 1941 г. по распоряжению тогдашнего председателя Моссовета В.П.Пронина два пуда муки на человека. Некоторым подспорьем стали подмосковные огороды: «Как-то стало известно, что в Раменках брошены огороды, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку, — пишет современница, А.Андреева. — Я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови». Подобные факты описаны и в сочинении И.Опарина: «Не хватало жителям также и продовольствия. Но была возможность найти пропитание. В подмосковных колхозах после уборки капусты оставались зелёные листья. Они лежали подо льдом и снегом толщиной 50 см. Они были мороженные, но люди брали их с удовольствием. Чтобы добыть себе эти листья, население затрачивало много труда. Люди вооружались топорами, лопатами, мешками, ломами и отправлялись на поиски. Ехали на трамваях, троллейбусах и на своих двоих — и приходили на поле, покрытое снегом... По дороге, ведущей к полю, шла лавина народу, а с поля, счастливые и улыбающиеся, покрякивая под своей ношей, шли уже нарывшие себе на неделю пропитание люди...» Однако, несмотря на бытовые трудности, «отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, с посильной помощью и сочувствием».

С наступлением весны «появилась трава, а с ней — тоже не одни радости, — вспоминает М.Г.Рабинович. — Изголодавшиеся люди набросились на травки, не зная, какие из них съедобные, какие ядовитые. Одно время казалось, что вызванные этим болезни принесут не меньший урон, чем зимняя стужа...…»

В одном из официальных документов немецкой контрразведки (май 1942 г.) говорится: «Из опросов агентов вырисовывается следующая картина положения в Москве к началу марта 1942 года... Жизнь в Москве в своём внешнем проявлении не очень отличается от довоенной. Работают все виды транспорта, за исключением автобусов и такси. Школы, за некоторым исключением, закрыты. Театры и кино открыты... В последние месяцы советское правительство всё больше ограничивало мероприятия, враждебные Церкви. Недавно даже было объявлено о свободе Церкви. Все сохранившиеся храмы были открыты, их посещает много народа. Регулярно проводятся богослужения, в которых звучат молитвы о свободе Русской земли». Начальник Управления НКВД Москвы сообщал, что на Пасху 1942 г. «по городу Москве в тридцати действующих церквах присутствовало 75 000 человек...»

Ирина КАНТОРОВИЧ

TopList