Елена СЕНЯВСКАЯ

Войны ХХ столетия:
социальная роль, идеология, психология

психология комбатантов и посттравматический синдром

Человеку нелегко привыкнуть к войне — к ее опасностям и лишениям, к иной шкале жизненных ценностей и приоритетов. Адаптация к новой обстановке требует ломки прежних стереотипов сознания и поведения, без которой просто не выжить в экстремальных условиях, на грани жизни и смерти.

Но и вернуться к спокойному, мирному существованию человеку, проведшему на фронте хотя бы несколько недель, не менее сложно; обратный процесс перестройки психики протекает столь же болезненно и порой зятягивается на долгие годы.

Диапазон воздействия факторов войны на человеческую психику чрезвычайно широк. Он охватывает многообразный спектр психологических явлений: от ярко выраженных, явно патологических форм до внешне малозаметных, как бы отложенных во времени реакций.

Воздействие войны на сознание комбатантов изучалось русскими военными психологами еще в начале XX в. «Острые впечатления или длительное пребывание в условиях интенсивной опасности, — отмечал Р.К.Дрейлинг, — так прочно деформируют психику у некоторых бойцов, что их психическая сопротивляемость не выдерживает, и они становятся не бойцами, а пациентами психиатрических лечебных заведений... Так, например, за время русско-японской войны 1904—1905 гг. психически ненормальных, не имевших травматических повреждений, прошедших через Харбинский психиатрический госпиталь, было около 3000 человек». При этом средние потери в связи с психическими расстройствами в период русско-японской войны составили 2—3 случая на 1000 человек, а уже в первую мировую войну — от 6 до 10 случаев на 1000 человек.

На всем протяжении XX в. прослеживалась тенденция к нарастанию количества психогенных расстройств военнослужащих в каждом новом вооруженном конфликте. Так, по данным американских ученых, в период второй мировой войны количество психических расстройств у солдат выросло по сравнению с первой мировой войной на 300 %. При этом общее количество освобождаемых от службы в связи с психическими расстройствами превышало численность прибывающего пополнения.

По подсчетам зарубежных специалистов, из всех солдат, непосредственно участвовавших в боевых действиях, 38 % имели различные психические расстройства. Только в американской армии по этой причине были выведены из строя 504 тыс. военнослужащих, а около 1 млн. 400 тыс. имели различные психические нарушения, на некоторое время исключавшие участие в боевых действиях. Во время локальных войн в Корее и Вьетнаме психогенные потери в армии США составляли 24—28 % от численности личного состава, непосредственно участвовавшего в боевых действиях.

К сожалению, аналогичных данных о психогенных потерях отечественной армии в период двух мировых войн в открытых источниках нам обнаружить не удалось: даже авторы узкоспециальных публикаций по военной психологии и психиатрии ссылаются только на расчеты зарубежных коллег.

Это понятно. После 1917 г. все вопросы, связанные с морально-психологической сферой, были предельно идеологизированы. При этом опыт русской армии в первой мировой войне практически игнорировался, а все проблемы, касавшиеся морально-психологического состояния Красной (а затем Советской) армии, оказались в ведении не военных специалистов, а представителей партийно-политических структур. Советские военные медики продолжали вести наблюдения, исходя из реальной клинической практики, но собранные данные, как правило, оказывались засекречены, к ним допускался только очень узкий круг специалистов. Для не причастных к военному ведомству исследователей они и сегодня продолжают оставаться недоступными.

Впрочем, мировой опыт изучения военной психопатологии свидетельствует о том, что интерес к ней долгое время был незначительным и за рубежом. Он вырос лишь в середине XX в., когда стало очевидно, что в современных войнах техногенный фактор предъявляет к психике человека непомерные требования.

В армии США эта проблема стала активно изучаться лишь в ходе и — особенно — после окончания вьетнамской войны, когда впервые были описаны посттравматические стрессовые расстройства (ПТСР).

Что касается психогенных расстройств в отечественной армии, то, по экспертным оценкам военных медиков, полученным в ходе консультаций автора статьи с ведущими специалистами Министерства обороны РФ, картина в целом аналогична общемировым тенденциям. При этом, правда, сказывается современная специфика, связанная с тяжелой общественно-политической и экономической ситуацией в нашей стране: распад СССР, кризис социальных ценностей, тяжелое положение армии, падение материального уровня жизни и бытовая неустроенность офицерского состава, неуверенность в завтрашнем дне, криминогенная ситуация в войсках, падение престижа военной службы, наличие многочисленных горячих точек в постсоветском пространстве и т.п. Всё это неизбежно ведет к увеличению числа психических расстройств среди военнослужащих, что особенно сказывается в боевой обстановке.

По данным ведущих отечественных военных психиатров, изучавших частоту и структуру санитарных потерь при вооруженных конфликтах и локальных войнах, «в последнее время существенно изменились потери психиатрического профиля в сторону увеличения числа расстройств пограничного уровня».

Однако гораздо больший масштаб имеют смягченные и отсроченные последствия войны, влияющие не только на психофизическое здоровье военнослужащих, но и на их психологическую уравновешенность, мировоззрение, стабильность ценностных ориентаций и т.д. Военные медики всё чаще используют такие нетрадиционные терминологические обозначения (отражающие, тем не менее, клиническую реальность), как боевая психическая травма, боевое утомление; речь идет о вьетнамском, афганском, чеченском синдромах.

По данным специалистов, в структуре психической патологии среди военнослужащих срочной службы, принимавших участие в боевых действиях во время локальных войн в Афганистане, Карабахе, Абхазии, Таджикистане, Чечне, психогенные расстройства достигают 70 %; у офицеров и прапорщиков этот показатель несколько меньше. У 15—20% военнослужащих, прошедших через вооруженные конфликты, по данным главного психиатра Министерства обороны РФ В.В.Нечипоренко (1995), имеются «хронические посттравматические состояния», вызванные стрессом.

Участие в войне оказывает безусловное воздействие на сознание, подвергая его серьезным качественным изменениям. На данное обстоятельство обращали внимание не только специалисты (военные, медики, психологи и др.), но и писатели, в том числе и имевшие непосредственный боевой опыт. Достаточно упомянуть Льва Толстого, Эриха-Марию Ремарка, Эрнста Хемингуэя, Антуана де Сент-Экзюпери и др. В нашей стране после Великой Отечественной главной темой творчества многих писателей-фронтовиков стала пережитая ими война. «Иногда человеку кажется, что война не оставляет на нем неизгладимых следов, — со знанием дела говорил Константин Симонов, — но если он действительно человек, то это ему только кажется».

Армейская дисциплина, необходимость беспрекословного выполнения приказа, подчинения старшим по званию, конечно же, ведут к подавлению личной свободы. Однако экстремальные условия войны вырабатывают в рамках этой жесткой военной системы и такие качества, как решительность, инициативность, находчивость, способность к самостоятельным действиям в сложных обстоятельствах — ведь выживает тот, чья реакция окажется быстрее, а принятое решение будет наиболее адекватным конкретной ситуации.

Здесь возникает психологическое противоречие: послушный исполнитель, привыкший к армейскому распорядку и обеспечению всем необходимым, плохо приспособленный к жизни на гражданке (что особенно заметно при массовых послевоенных мобилизациях), в то же время нередко является сильной, волевой, независимой личностью, сознающей свою значимость, обладающей весьма специфическим опытом и особой системой взглядов. В мирной обстановке такие люди оказываются неудобными для начальства именно своей самостоятельностью, смелостью и фронтовым максимализмом, т.е. теми качествами, которые помогли им уцелеть на войне.

Весьма наглядно эта закономерность проявилась после окончания Великой Отечественной — в специфических условиях сталинской системы. «Как это ни парадоксально, — отмечает фронтовик Ю.П.Шарапов, — но война была временем свободы мысли и поступков, высочайшей ответственности и инициативы. Недаром Сталин и его пропагандистская машина так обрушились на послевоенное поколение — поколение победителей».

Противоречивость воздействия специфических условий войны на психологию ее участников сказывается долго после окончания боевых действий. Не будет преувеличением сказать, что война накладывает отпечаток на всю последующую жизнь людей, принимавших участие в вооруженной борьбе, — более или менее явно, но несомненно.

Жизненный опыт тех, кто прошел войну, сложен, противоречив, жесток. И это одна из важнейших причин такого явления, как посттравматический синдром, прямым следствием которого становится конфликтное поведение человека в социальной среде: неспособность принять новые правила игры, нежелание идти на компромиссы, попытки разрешить споры мирного времени привычными силовыми методами. Как правило, послевоенное общество относится к своим недавним защитникам с непониманием и опаской, что только усугубляет болезненную реакцию ветеранов на непривычную обстановку, которую они воспринимают и оценивают с присущим им фронтовым максимализмом.

На первый план встает вопрос об адаптации к новым условиям, о перестройке психики на мирный лад. На войне всё четче и определеннее: ясно, кто враг и что с ним нужно делать. Быстрая реакция оказывается залогом собственного спасения: если не выстрелишь первым, убьют тебя. После такой фронтовой ясности конфликты мирного времени, когда «противник» формально таковым не является и применение к нему привычных методов борьбы запрещено законом, нередко оказываются сложны для психологического восприятия тех, у кого выработалась мгновенная и обостренная реакция на любую опасность.

Многим фронтовикам трудно сдержаться, проявить гибкость, отказаться от привычки чуть что хвататься за оружие —в прямом или в переносном смысле. Возвращаясь домой, бывшие солдаты подходят к мирной жизни с фронтовыми мерками и переносят военный способ поведения на мирную почву, хотя в глубине души понимают, что это недопустимо. Некоторые начинают приспосабливаться, стараясь не выделяться из общей массы. Другим это не удается, и они остаются «бойцами» на всю жизнь.

Душевные надломы, срывы, ожесточение, непримиримость, повышенная конфликтность, с одной стороны, усталость, апатия — с другой — эти естественные реакции организма на последствия длительного физического и нервного напряжения, испытанного в боевой обстановке, становятся характерными признаками так называемых фронтовых (потерянных) поколений.

По мнению В.Кондратьева, потерянное поколение — явление не столько социального, сколько психологического и даже физиологического свойства, характерное для любой войны, особенно масштабной и длительной.

«Четыре года нечеловеческого напряжения всех физических и духовных сил, жизнь, когда “до смерти четыре шага”. Естественная, обычная реакция организма — усталость, апатия, надрыв, слом... Это бывает у людей и не в экстремальных ситуациях, а в обыкновенной жизни — после напряженной работы наступает спад, а здесь — война», — писал Кондратьев, отмечая тот факт, что фронтовики и живут меньше, и умирают чаще других — от старых ран, от болезней: война настигает их, даже если когда-то дала отсрочку.

После любой войны необычайно острую психологическую драму испытывают инвалиды, а также те, кто потерял близких и лишился крыши над головой. После Великой Отечественной это проявилось особенно сильно еще потому, что государство не слишком заботилось о своих защитниках, пожертвовавших ради него всем и ставших теперь «бесполезными».

«Бывших пленных из гитлеровских лагерей перегоняли в сталинские. Инвалиды выстаивали в долгих очередях за протезами — наподобие деревяшек, на которых ковыляли потерявшие ногу под Бородином. Самых изувеченных собирали в колониях, размещенных в глухих, дальних углах. Дабы не портили картину общего процветания», — с горечью вспоминает В.Кардин.

Особо трудным возвращение к мирной жизни оказывалось и для тех, кто до войны не имел никакой гражданской профессии и, вернувшись с фронта, почувствовал себя лишним, никому не нужным. Пройдя суровую школу жизни, имея боевые заслуги, вдруг оказаться ни на что не годным или учиться заново с теми, кто значительно младше по возрасту (а главное — по жизненному опыту), — это болезненный удар по самолюбию. Еще обиднее было обнаружить, что твое место занято «тыловой крысой», отлично устроившейся в жизни, пока солдат на фронте проливал свою кровь.

Когда мы вернулись с войны,
я понял, что мы не нужны.
Захлебываясь от ностальгии,
от несовершенной вины,
я понял: иные, другие,
совсем не такие нужны.
Господствовала прямота,
и вскользь сообщалось людям,
что заняты ваши места
и освобождать их не будем.

Так — с армейской прямотой — выразил свои ощущения поэт Борис Слуцкий. Далеко не каждый это понял, но почувствовали многие.

Другая трудность — это возвращение заслуженного человека к будничной, серенькой действительности при понимании им своей роли и значимости во время войны. Не случайно многие ветераны Великой Отечественной, которые в войну мечтали о мирном будущем, теперь вспоминают дни, проведенные на фронте, как самое главное, что им суждено было совершить, независимо от того, кем они стали «на гражданке», каких высот достигли.

«Мы гордимся теми годами, и фронтовая ностальгия томит каждого из нас, и не потому, что это были годы юности, которая всегда вспоминается хорошо, а потому, что мы ощущали себя тогда гражданами в подлинном и самом высоком значении этого слова. Такого больше мы никогда не испытывали», — говорил В.Кондратьев.

Чем сильнее была житейская неустроенность, чем явственнее чиновное безразличие к тем, кто донашивал кителя и гимнастерки, с тем большей теплотой вспоминались фронтовые годы — годы духовного взлета, братского единения, общих страданий и общей ответственности, когда каждый чувствовал: я нужен стране, народу, без меня не обойтись.

«Больно и горько говорить о поколении, для которого самым светлым, чистым и ярким в биографии оказалась страшная война, пусть и названная Великой Отечественной».

«Там было все гораздо проще, честнее, искреннее», — сравнивая военную и гражданскую жизнь, утверждают фронтовики12. Часто они испытывают приступы «фронтовой ностальгии», что выражается не только в воспоминаниях и военных снах, во встречах боевых друзей и создании ветеранских организаций, но и в активных попытках вернуться в прошлое, окунуться в похожую жизнь, найти себе место в привычных экстремальных условиях.

Тогда они (речь идет о еще относительно молодых бывших фронтовиках) снова отправляются воевать — едут в горячие точки, поступают на службу в силовые ведомства, а порой уходят в криминальные структуры — туда, где могут быть востребованы их специфические навыки и опыт.

Осознание своей принадлежности к особой касте надолго сохраняет между бывшими комбатантами теплые, доверительные отношения — смягченный вариант «фронтового братства», когда не только однополчане, сослуживцы, но просто фронтовики стараются друг другу помогать и поддерживать друг друга в окружающем мире, где к ним часто относятся без должного понимания, подозрительно и настороженно.

Особенно ярко этот психологический феномен проявился во взаимоотношениях ветеранов Великой Отечественной. «Помню, как мучила долго тоска, тоска по тем людям, с которыми войну прошла, — вспоминает бывшая радистка-разведчица Н.А.Мельниченко. — Как будто из семьи вырвалась, родных людей бросила. Смею утверждать, что тот, кто прошел войну, другой человек, чем все. Эти люди понимают жизнь, понимают других. Они боятся потерять друга, особенно у разведчиков это чувство развито, они знают, что такое потерять друга. Ты где-то бываешь и сразу чувствуешь, что это фронтовик. Я узнаю сразу».

Однако после первой мировой войны, которая стала прелюдией к войне гражданской, когда многие из бывших товарищей по оружию оказались по разные стороны баррикад, такое единение было менее характерно и охватывало довольно узкие группы людей.

Весьма показательными, на наш взгляд, являются и взаимоотношения участников разных войн, которые, даже принадлежа к разным поколениям, чувствуют родство судеб и душ. Так, по признаниям воинов-«афганцев», до службы в армии многие из них равнодушно относились к ветеранам Великой Отечественной, а после возвращения из Афганистана стали лучше понимать фронтовиков и оказались духовно ближе к своим дедам, чем к невоевавшим отцам.

Из каждой войны общество выходит по-разному. Это зависит и от отношения общества к самой войне, которое, как правило, переносится на ее участников, и от приобретенного фронтовиками опыта, определяемого спецификой вооруженного конфликта.

В определенных условиях фронтовая вольница может породить неуправляемую стихию толпы, как это случилось в 1905 г., когда позорные поражения русской армии в непопулярной войне с Японией стали одним из катализаторов социальной напряженности в стране — напряженности, которая переросла в первую русскую революцию, причем волнение затронуло не только гражданских лиц, но коснулось также армии и флота.

Подобная ситуация повторилась и в 1917 г., когда усталость и недовольство затянувшейся войной, неудачи и поражения на фронтах привели к революционному брожению в войсках, к массовому дезертирству и полному разложению армии.

Особенностью первой мировой войны было именно то, что она непосредственно переросла из внешнего конфликта во внутренний — а значит, общество из состояния войны выйти так и не сумело. Переход к мирной жизни после гражданской войны определялся уже иными факторами; при этом сохранялись основные черты психологии, присущей военному времени.

После Великой Отечественной ситуация складывалась по-другому. Во-первых, эта война имела принципиально иное значение: речь шла не о каких-то относительно узких стратегических, экономических и геополитических интересах, а о самум выживании российского (советского) государства и населявших его народов. Во-вторых, она завершилась победоносно. С нее возвращались солдаты-победители, в полном смысле слова спасшие Отечество. Поэтому фронтовики не стали потерянным поколением, подобно ветеранам первой мировой, так и не сумевшим понять, ради чего они оказались на мировой бойне (вспомним о произведениях Э.-М.Ремарка, Р.Олдингтона и других западноевропейских авторов).

Сейчас в публицистике, да и в новейшей историографии встречается мнение, что общество недооценило фронтовиков Великой Отечественной. Здесь нужно внести поправку: недооценивало их бюрократическое государство, тогда как в народе бывшие солдаты пользовались искренним уважением и любовью. Конечно, и их адаптация к мирной жизни была совсем не простой, причем не только в бытовом, но и в психологическом плане. Однако в данном случае неизбежный посттравматический синдром не усугублялся кризисом духовных ценностей, как это не раз бывало в истории после несправедливых или бессмысленных войн. А именно к такого рода примерам относится афганская война, в ряду других негативных последствий породившая афганский синдром.

Афганский синдром... Это словосочетание вызывает в памяти другое — вьетнамский синдром. Невольно напрашиваются прямые аналогии. Обе войны велись сверхдержавами на территории небольших стран третьего мира. За обеими войнами стояли определенные идеологические и геополитические интересы, в обеих использовались высокие лозунги: «защита демократических ценностей», в одном случае, и «интернациональная помощь» народу, совершившему социальную революцию, — в другом. Обе страны, где велись боевые действия, стали ареной демонстрации боевой мощи сверхдержав, включая испытание новейших видов оружия, стратегии и тактики малых войн. Весьма сходными оказались и их итоги: сверхдержавы не смогли навязать свою волю двум относительно небольшим азиатским народам, понесли огромные боевые, экономические, политические и моральные потери.

Бесславное ведение обеих войн оказало немалое влияние не только на международную обстановку, обострив отношения между основными военно-политическими блоками и социальными системами, но и существенным образом сказалось на внутренней ситуации в США и в СССР.

В первом случае возникло мощное антивоенное движение, произошло радикальное, хотя и временное изменение менталитета американской нации, которое, собственно, и можно назвать вьетнамским синдромом в широком смысле этого понятия. Ведя войну в течение многих лет, неся огромные людские и материальные потери, США так и не смогли реализовать поставленные перед собой во Вьетнаме цели. Итогом стало осознание нацией, в значительной своей части подверженной шовинистическим и великодержавным настроениям, того факта, что далеко не всё в мире решается тугим кошельком и военной силой.

Во многом под влиянием поражения во Вьетнаме Соединенные Штаты оказались более сговорчивыми и во взаимоотношениях с основным идеологическим и военно-политическим оппонентом — с СССР, пойдя на разрядку международной напряженности, тем более что в 1970-е гг. был достигнут военно-стратегический паритет двух держав.

Вьетнамский синдром, потрясший основы американского общества, привел к определенной корректировке внешнеполитического курса США, ценностных ориентаций средних американцев и даже внутренней социальной политики. Отреагировав на настроения в обществе, американская государственная машина в целом сумела справиться с этим кризисом, прагматично учтя ошибки и осуществив ряд преобразований, в том числе реформы в армии. Таким образом, общественно-политическая система США смогла выдержать серьезные потрясения, связанные с «грязной» войной во Вьетнаме и с поражением в ней.

Иной оказалась ситуация в СССР в связи с Афганской войной. Сегодня существуют разные точки зрения на целесообразность или нецелесообразность принятого в декабре 1979 г. решения — с позиций национально-государственных интересов СССР. С одной стороны, ввод советских войск в Афганистан, помимо официальных идеологических мотивов, обосновывался необходимостью более надежной защиты южных границ СССР, недопущения американского проникновения в соседнюю страну. С другой стороны, в результате войны не только не удалось достичь поставленных в 1979 г. идеологических и геополитических целей, но и резкое ухудшились международные позиции СССР. Афганская война и порожденный ею новый виток гонки вооружений усилили перенапряжение и без того стагнировавшей советской экономики и, в конечном счете, приблизили крушение всей советской системы.

С распадом СССР негативные геополитические последствия Афганской войны не только не были нейтрализованы, но и усугубились — особенно в южных регионах бывшего Союза. Если в 1979 г. речь хотя бы гипотетически шла об угрозе превращения дружественного нейтрального государства в плацдарм враждебного политического влияния, то сегодня можно уже говорить о распространении утверждающейся в Афганистане воинствующей фундаменталистской идеологии на республики Средней Азии и Закавказья и даже на ряд собственно российских территорий с большой долей исламского населения.

Последствия Афганской войны для внутренней жизни в СССР также оказались в чем-то схожими с последствиями Вьетнамской войны для США, хотя и проявились в иных формах, в качественно иных условиях. Вместе с тем были и принципиальные различия. Главное из них заключалось в разном уровне информированности населения: если американцы на всех этапах Вьетнамской войны получали достаточно полную информацию о ее ходе, в том числе и о бесчеловечных средствах ее ведения, о массовой гибели мирного населения и о собственных немалых потерях американской армии, то советским людям вплоть до 1984 г. информация о событиях в Афганистане преподносилась бодрыми сообщениями, суть которых отражена в ироничной песне Виктора Верстакова: «А мы всё пляшем гопака и чиним трактор местный».

Вплоть до 1987 г. цинковые гробы с телами погибших хоронили в полутайне, а на памятниках запрещалось указывать, что солдат погиб в Афганистане. Лишь постепенно общество стало получать хоть какую-то реальную информацию, — круг ее расширялся. Но еще несколько лет — до 1989 г. — доминировала героизация образа воинов-интернационалистов. Предпринимались уже явно несостоятельные попытки представить саму войну в позитивном свете.

Тогда же намечается поворот в общественном сознании: взгляд на войну окрашивается критическими тонами, вообще характерными для перестроечной публицистики. На несколько лет растянулось осознание горбачевским руководством того факта, что введение войск в Афганистан было «политической ошибкой», и лишь в мае 1988 г. начался, а в феврале 1989 г. закончился их полный вывод.

Существенное влияние на отношение к войне оказало эмоциональное выступление академика А.Д.Сахарова на Первом съезде народных депутатов СССР. Речь шла о том, что будто бы в Афганистане советские летчики расстреливали своих солдат, попавших в окружение — чтобы те не могли сдаться в плен. Эта речь вызвала сначала бурную реакцию зала, а затем резкое неприятие не только самих «афганцев», но и значительной части общества. На Втором съезде народных депутатов было принято Постановление о политической оценке решения о вводе советских войск в Афганистан. Именно тогда произошло и смещение акцентов в освещении Афганской войны средствами массовой информации: от героизации они перешли к более реалистическому анализу, но при этом возникли и явные перехлесты: негативное отношение к самой войне стало порой переноситься и на ее участников.

Распад СССР, экономический кризис, смена социальной системы, кровавые междоусобицы на окраинах бывшего Союза привели к угасанию интереса к уже закончившейся Афганской войне, а сами воины, вернувшиеся с нее, оказались вроде бы лишними, ненужными не только властям, но и обществу в целом, у которого появилось слишком много других насущных дел. Проблемы же участников войны и семей погибших решались только на бумаге. Ведь если общество хочет поскорее забыть о войне, откреститься от нее, одновременно опасаясь тех, кто является живым и болезненным напоминанием о ней (в чем, собственно, и заключается смысл афганского синдрома в широком его понимании), то это значит, что и самих участников непопулярной войны оно всячески отторгает. Отторжение приобретает различные формы — это может быть и открытая враждебность, и равнодушие, и просто непонимание.

Неслучайно восприятие Афганской войны самими ее участниками и теми, кто там не был, оказалось почти противоположным. Так, по данным социологического опроса, проведенного в декабре 1989 г. (участвовали около 15 тыс. человек, причем половина из них прошла Афганистан), присутствие наших военнослужащих в сопредельной стране оценили как «выполнение интернационального долга» 35 % опрошенных «афганцев» и лишь 10 % невоевавших респондентов. Как «дискредитацию понятия интернациональный долг» войну оценили 19 % «афганцев» и 30 % остальных опрошенных.

Еще более показательны крайние оценки этих событий: как «наш позор» участие СССР в войне определили лишь 17 % «афганцев» — и 46 % других респондентов. 17 % «афганцев» заявили: «Горжусь этим!», тогда как из прочих аналогичную оценку событиям дали только 6 %.

Особенно знаменательно, что оценка участия наших войск в Афганской войне как «тяжелого, но вынужденного шага» оказалась близка одинаковому количеству и участников событий, и остальных опрошенных — по 19 %. Таким образом, во взглядах на Афганскую войну у «мирных граждан» преобладали негативные оценки, а представители самогу «ограниченного контингента» были более склонны оправдывать свое участие в этих событиях.

Показательно и то, что различные политические силы пытались использовать молодых ветеранов — как социально активную категорию населения — в своих интересах. К ним апеллировали лидеры перестройки, стараясь представить «афганцев» своими сторонниками; их перетягивали в свой лагерь как либералы и демократы, так и национал-патриоты разных мастей. Виды на прошедших войну имели и криминальные структуры. Конфликтующие стороны во всех «горячих точках» вербовали ветеранов в ряды боевиков.

Следует заметить, что участники войны в Афганистане, объединенные этим общим для них фактом биографии, в остальном являются весьма неоднородной социальной категорией. Тем не менее эта объединяющая их основа позволяет говорить об «афганцах» не только как об особой социально-психологической группе населения. Ведь для самих «афганцев» война была гораздо большим психологическим шоком, чем опосредованное ее восприятие всем обществом.

Для понимания социально-психологического состояния «афганцев» особое значение имеет категория афганского синдрома в узком его смысле. Это то, что на языке медиков называется посттравматическим стрессовым синдромом, а на языке самих ветеранов звучит так: «Еще не вышел из штопора войны».

Афганский синдром похож на синдром вьетнамский и в узком смысле терминов. В США о вьетнамском синдроме говорят в связи с различными нервными и психическими заболеваниями, жертвами которых стали американские солдаты и офицеры, прошедшие войну. По наблюдениям американских ученых, большинство солдат, вернувшихся из Вьетнама, не могли найти своего места в жизни. И причины были в основном не материального плана, а именно социально-психологического: общество сознательно или неосознанно отторгало от себя «вьетнамцев», которые вернулись в него «другими», не похожими на всех остальных.

Они вели себя независимо в отношениях с вышестоящими и очень требовательно в отношении с подчиненными, в общении с равными не терпели фальши и лицемерия, были чересчур прямолинейны. Таким образом, американские «вьетнамцы» оказались «неудобными людьми» для всех, кто их окружал, и были вынуждены замыкаться в себе; многие становились алкоголиками и наркоманами; кое-кто кончал жизнь самоубийством.

По официальным данным, во время боевых действий во Вьетнаме погибло около шестидесяти тысяч американцев, а количество самоубийц из числа ветеранов войны еще в 1988 г. перевалило за сто тысяч. При этом вьетнамский синдром развивался постепенно; время лишь обостряло его признаки: «трагический пик болезни наступал почему-то на восьмом году».

Каковы же основные признаки этой болезни (то, что это болезнь, уже не вызывает сомнения)? Это прежде всего неустойчивость психики, при которой даже самые незначительные потери, трудности толкают человека на самоубийство; особые виды агрессии; боязнь нападения сзади; чувство вины за то, что остался жив; идентификация себя с убитыми. Большинству больных присуще резко негативное отношение к социальным институтам, к правительству. Днем и ночью тоска, боль, кошмары...

По свидетельству американского психолога Джека Смита, — кстати, сам он тоже прошел войну во Вьетнаме, — «синдром, разрушающий личность “вьетнамца”, совершенно не знаком ветерану второй мировой войны. Его возбуждают лишь те обстоятельства, которые характерны для войн на чужих территориях, подобных Вьетнамской. Например: трудности с опознанием настоящего противника; война в гуще народа; необходимость сражаться в то время, как твоя страна, твои сверстники живут мирной жизнью; отчужденность при возвращении с непонятных фронтов; болезненное развенчание целей войны».

Иными словами, синдром привел к пониманию резкой разницы между справедливой и несправедливой войнами: первые вызывают лишь отсроченные реакции, связанные с длительным нервным и физическим напряжением, вторые помимо этого обостряют комплекс вины.

Директор Всеамериканской администрации ветеранов, бывший психиатр армии во Вьетнаме Артур Бланк убежден, что и сегодня одна половина «вьетнамцев» считает ту войну нужным делом, а другая — ужасом. Но и те, и другие остро недовольны. Первые — тем, что проиграли, вторые — тем, что оказались вовлечены в войну. «Думаю, — замечает доктор Бланк, — в той или иной форме это происходит и среди “афганцев”. Мы поэтому решительно разделяем понятие войны и ветеранов. Мы работаем на миссию выживания. Наши усилия — элемент лечения».

Другой американский ветеран войны во Вьетнаме, магистр философии и теологии Уильям П.Мэхиди, также подчеркивал общность военной трагедии «вьетнамцев» и «афганцев», утверждая, что «цинизм, нигилизм и утрата смысла жизни — столь же широко распространенное последствие войны, сколь и смерть, разрушения и увечья». Ученый перечисляет такие симптомы недуга, называемого теперь посттравматическим стрессовым синдромом или отложенным стрессом, как депрессия, гнев, злость, чувство вины, расстройство сна, омертвение души, навязчивые воспоминания, тенденции к самоубийству и убийству, отчуждение — и многое другое.

К американским психиатрам далеко не сразу пришло понимание того, что это именно болезнь, вызванная тем, «что во время боев все чувства солдата подавляются ради того, чтобы выжить, но позже чувства эти выходят наружу и на них надо реагировать». Теперь опыт ее лечения есть, но получен он дорогой ценой: Америка не сразу занялась проблемами своих ветеранов — и потеряла многих. «Мы хотим, чтобы вы избежали нашей трагедии», — заявляет, обращаясь к российским коллегам — и к российскому обществу, Мэхиди.

Итак, афганский синдром имеет с вьетнамским и сходное происхождение, и сходные признаки. Однако начальный толчок к развитию вьетнамского синдрома был гораздо сильнее: Афганская война в СССР была просто непопулярна, а Вьетнамская вызывала в США массовые протесты. «Американское командование даже не рисковало отправлять солдат домой крупными партиями, а старалось делать это незаметно, поскольку “вьетнамцев”, в отличие от “афганцев”, не встречали на границе с цветами».

Но и «встреченные цветами» советские солдаты очень скоро натыкались на шипы. Их характер, взгляды, ценностные ориентации формировались в экстремальных условиях, они пережили то, с чем не сталкивалось большинство окружающих, и вернулись намного взрослее своих невоевавших сверстников. Они стали «другими» — чужими, непонятными, неудобными для общества, которое отгородилось от них циничной фразой: «Я вас туда не посылал!» И тогда они стали — подобно ветеранам Вьетнамской войны — замыкаться в себе или искать друг друга, сплачиваться в группы, создавать свой собственный мир. Сначала еще была надежда привыкнуть, вписаться в обычную жизнь, хотя никто так остро не чувствовал свою неприспособленность к ней, как сами «афганцы».

Знакомый с десятками случаев самоубийств среди молодых ветеранов, «афганец» Виктор Носатов возмущается: в Америке существует многолетний опыт «врачевания такой страшной болезни, как адаптация к мирной жизни», а у нас в стране не спешат его перенимать: официальным структурам нет дела до участников вооруженных конфликтов и их наболевших проблем. А между тем «вирус афганского синдрома живет в каждом из нас и в любой момент может проснуться, — с горечью пишет он, — и не говорите, что мы молоды, здоровы и прекрасны. Все мы, “афганцы”, на протяжении всей своей жизни останемся заложниками Афганской войны, но наши семьи не должны от этого страдать».

По данным на ноябрь 1989 г., 3700 ветеранов Афганской войны находились в тюрьмах; количество разводов и острых семейных конфликтов составляло в семьях «афганцев» 75 %; более двух третей ветеранов не были удовлетворены работой и часто меняли ее из-за возникающих конфликтов; 90 % студентов-«афганцев» имели академическую задолженность или плохую успеваемость; 60 % страдали от алкоголизма и наркомании; наблюдались случаи самоубийств или попыток к ним; около 50 % (а по некоторым сведениям, до 70 %) готовы были в любой момент вернуться в Афганистан.

Как и в случае с вьетнамским синдромом, пик афганского еще впереди. Пока болезнь загнана внутрь, в среду самих «афганцев». Складывается впечатление, что общество, отвернувшись от проблем ветеранов войны, ставит их в такие условия, когда они вынуждены искать применение своим силам, энергии и весьма специфическому опыту там, где, как им кажется, они нужны, где их понимают и принимают такими, какие они есть: в горячих точках, в силовых структурах, в мафиозных группировках.

Одним нужны боевики, с чьей помощью можно прийти к власти (в октябре 1993 г. «афганцев» активно пытались втянуть в политику и те, кто штурмовал Белый дом, и те, кто в нем забаррикадировался), другим — «пугало», на которое легко переложить ответственность за пролитую кровь, переключив внимание общественности с реальных виновников, развязавших очередную бойню. А сами «афганцы» идут на войну, потому что так и не сумели с нее вернуться...

Еще в 1989 г. среди «афганцев» было широко распространено настроение, наиболее ярко выраженное в письме одного из них в «Комсомольскую правду»: «Знаете, если бы сейчас кинули по Союзу клич: “Добровольцы! Назад, в Афган!” — я бы ушел... Чем жить и видеть всё это дерьмо, эти зажравшиеся рожи кабинетных крыс, эту людскую злобу и дикую ненависть ко всему, эти дубовые, никому не нужные лозунги, лучше туда! Там всё проще».

Еще не прошедший афганский синдром успел дополниться карабахским, приднестровским, абхазским, таджикским и др. А теперь еще и чеченским, который, как считают специалисты, куда страшнее афганского. (Статья написана до возобновления федеральными силами боевых действий в Чечне. — Ред.)

По данным на 1995 г., до 12 % бывших участников локальных вооруженных конфликтов последних лет хотели бы посвятить свою жизнь военной службе по контракту в любой воюющей армии. «У этих людей выработались свои извращенные взгляды на запрет убийства, грабеж, насилие, — отмечает руководитель Федерального научно-методического центра пограничной психиатрии Ю.А.Александровский. — Они пополняют не только ряды воинов в разных странах мира, но и криминальные структуры».

Итак, в ряду других последствий (экономических, политических, социальных), которые любая война имеет для общества, существуют не менее важные психологические последствия. Воюющая армия пропускает через себя многомиллионные массы людей и после демобилизации выплескивает их обратно в гражданское общество, внося в него при этом все особенности милитаризированного сознания — и оказывая существенное влияние на дальнейшее развитие социума. Психология комбатанта получает широкое распространение, выходя за узкие рамки профессиональных военных структур, и сохраняет свое значение не только в первые послевоенные годы, когда роль фронтовиков в обществе особенно велика, но и на протяжении всей жизни военного поколения — хотя с течением времени это влияние постепенно ослабевает.

Какая из двух тенденций в психологическом потенциале участников войны — созидательная или разрушительная — окажется доминирующей в мирных условиях, напрямую зависит от состояния общества в целом и от его отношения к ветеранам.

TopList