© Данная статья была опубликована в № 07/2008 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 07/2008
  • Песочные часы Николая Карамзина

    Беседа с Никитой СОКОЛОВЫМ,
    кандидатом исторических наук,
    шеф-редактором журнала
    «Отечественные записки»
     

    Песочные часы Николая Карамзина

    — В последние годы в российском обществе вновь стали популярны идеи евразийства, причём отголоски этих идей слышны на самом высоком уровне, вновь говорится о «подлинной» истории, о «единственно верных подходах»… С чем это связано?

    — Давайте сначала разберёмся, о каком евразийстве идёт речь. Под вывеской евразийства и под знаменем евразийских идей выступали сущностно разные течения общественной мысли. «Первое» евразийство было создано в 1920—1930-е гг. русскими эмигрантами, в первую очередь Георгием Вернадским и Николаем Трубецким. От него берёт начало образ Евразии как единого наследия Чингисхана и России как наследницы этой империи. Эта была идеологема России как отдельного культурного мира. Мотивы создателей этой идеологемы совершенно непонятны нынешнему читателю. В ту пору на Европу надвигалась социалистическая фашистская хмарь. И историки, и социологи, и культурологи, принадлежавшие к пражской школе евразийства, пытались Россию от этой хмари отделить.

    Потом эти идеи поменяли цвет и стали использоваться в другом значении. Самый знаменитый переворот совершил Лев Гумилёв. Его трактовка к научной истории не имеет никакого отношения, это также чистая идеологема. Но как таковая она была чрезвычайно актуальной и убедительной, поэтому и популярна до сих пор. Родилась она на излёте хрущёвского времени, а приобрела широкую известность в разгар брежневского застоя потому, что были попыткой создать модель другой отечественной истории. Хотелось куда-то выпрыгнуть из традиционной пятичленной марксистской колеи с её общественно-экономическими формациями и классовой борьбой. И гумилёвская концепция России как синтеза Руси и степи стала способом интеллектуального «выпрыгивания» из этого тупика.

    Ныне евразийское знамя опять поднимается, но уже с третьим смыслом, который был чужд и Трубецкому, и Гумилёву. Хотят показать, что у России есть особая колея. Что Россия всегда была отлична как от Востока, так и от Запада. И этот Запад нам враждебен. И опять же к науке это не имеет никакого отношения, потому что такие идеологи, как Александр Дугин, монтируют новое евразийство из обломков тех схем, которые одно время существовали как научные гипотезы, но были полностью отвергнуты, потому что не соответствовали должности научных теорий. И вот из обломков отвергнутых гипотез «новые евразийцы» монтируют своеобразное идеологическое попурри, где сочетаются и геополитики, и Евразия.

    Геополитика в значении учения о тотальном географическом детерминизме, в рамках которого свойства любой страны и закономерности международных отношений выводятся из её географического положения, просто не соответствует основному критерию науки, сформулированному в своё время Карлом Поппером. Любое научное суждение в принципе поддаётся рациональной проверке и может быть опровергнуто в результате эксперимента. Применительно к геополитике невозможно вообразить себе даже мысленный эксперимент, в ходе которого были бы подтверждены или опровергнуты тезисы о существовании «мужских и женских континентов» или «духе Евразии как оси истории». Неудивительно, что один из лучших наших современных философов — Александр Зиновьев, по специальности логик, прямо именовал геополитику в этом смысле «псевдонаукой и шарлатанством». Геополитика с точки зрения научного знания составляет наряду с прочими подобными «дисциплинами» — дианетикой, валеологией, френологией — «род деятельности, внешне имитирующий науку, но, по сути, ею не являющийся».

    То же самое относится и к «цивилизационной теории»: она аморфна, лишена внутренней логики и целиком зависит от произвола исследователя. Не существует даже определения «цивилизации» и эти объекты никак не удаётся даже пересчитать. В различных «школах» цивилизаций насчитывают от дюжины до сотни. В итоге цивилизационный подход был отвергнут современной западной наукой, но охотно принят на вооружение бывшими советскими обществоведами и преподавателями истории КПСС, которые стремились как можно скорее залатать идеологическую брешь, возникшую после очевидной кончины марксизма-ленинизма как всепобеждающего и единственно верного учения.

    — Но, может быть, мы попробуем вернуться к основным постулатам евразийцев, ведь они в основном одинаковые. Начнём конкретно с монголо-татарского ига. До евразийцев господствовала классическая точка зрения, от Карамзина до Ключевского, что Россия в значительной степени отставала в развитии от западных стран именно из-за злополучного ига. У неё даже появлялось своеобразное алиби: если есть ещё нерешённые проблемы, то они появились из-за того, что два с половиной столетия страна находилась под гнётом. А у Европы ещё плюс ко всему оставался некий долг перед нами, потому что мы её защитили.

    — Для меня концепция ига вставляется в другую понятийную рамку, на мой взгляд, более естественную. Ведь концепция ига и само это понятие введено в нашу историю Николаем Михайловичем Карамзиным, создавшим ту модель, тот образ отечественной истории, которым общество пользуется до сих пор с совершенно конкретной целью. Карамзин ввёл это камуфляжное слово в научный лексикон (иго — это воловье ярмо, в котором проходил побеждённый полководец во время римского триумфа) с тем, чтобы образно передать значение унизительной неволи. Характерно, что идеологема «ига» удержалась в учебниках и в советские времена, хотя никак не влезала, казалось бы, в марксистскую схему истории. Так и современные учебники оставляют в памяти школьников, что монгольское иго — это Батыев погром. И 250 лет отношений моделируются по образцу этого погрома.

    — Но Карамзин его так и описывал.

    — Карамзин был поделикатнее, а учебники всё спрямили, кстати, и после Карамзина всё быстро спрямили. И двухсотлетние отношения моделируются по образцу Батыева погрома. Народ должен был бы вымереть, а он распространился до Урала. Как ему это удалось? А если вглядеться в существо этих отношений, то это — разновидность вассальных отношений, которые были известны и на Востоке, в Азии, и в Западной Европе. Но только вассальные отношения замечательны тем, что они не могут, как у нас пишут в учебниках, «сложиться» или «возникнуть» постепенно. Это юридические отношения, возникающие в момент заключения соответствующего договора. И известна точная дата, когда это произошло, известны люди, которые произнесли соответствующее слово присяги.

    — Вы говорите о Ярославе и его сыне Александре?

    — Я говорю прежде всего об Ярославе Всеволодовиче, который в 1243 г. поехал в Сарай и принёс Батыю присягу. А сын его Александр Ярославич приложил немалые усилия, чтобы вооружённой рукой принудить подвластные ему земли к монгольской зависимости. Религиозного значения эта ориентация первоначально не имела, пока Орда была языческой. Но уже в начале XIV столетия Орда приняла ислам. А зависимость от неправославного хана уже заслуживала укоризны. И вот поскольку московская династия происходит от потомков Александра Невского и Ярослава, выдумана была идеологема унизительного «ига», неведомо откуда свалившегося и неизбежного, чтобы закамуфлировать свободный выбор Ярослава и Александра. Ведь никакой фатальной неизбежности русским землям оказаться в монгольской зависимости не было, и те земли, которые не пошли на союз с монголами (а вассальные отношения — это форма союза), составили другое русское государство — Великое княжество Литовское.

    — На самом деле евразийцы всё то, о чём вы сейчас говорите, и толкуют. Тот же Г.Вернадский подчёркивал, что монголы, как любые язычники, были веротерпимы, они стали своего рода защитниками веры, так как в данном случае не столько мы защитили Запад от кочевников-монголов, сколько монголы в силу неких договорённостей в конечном итоге защитили нас от Запада. И эти два полумифических выступления шведов и немцев, а они рисуются уже как выступления крестоносцев, как какие-то авангардные бои, за которыми шло папство, а это означало духовное поглощение России и так далее. В свете этого Россия обрела саму себя только в условиях договорных отношений с Ордой.

    — На мой взгляд, совершенно не важно, в какую сторону переворачиваются эти песочные часы, поскольку их конструкция остаётся той же самой. Песочные часы, созданные Карамзиным, заключаются в следующем: Россия — всегда осаждённая крепость. Она с одной стороны осаждена степняками, с другой — европейцами. Сама концепция ига для того и придумана, чтобы создать идеологему вечной осады России Западом и степняками. А дальше в зависимости от того, кто вам больше симпатичен — западный мир или восточная степь — вы эти песочные часы или так, или этак переворачиваете. Если вам, к примеру, не мил Запад, то тогда Александр Невский — великий герой, защитивший самобытность от западной агрессии. Обратите внимание, Александр Невский поднимается на знамя в эпоху Петра I, когда воюют за шведское побережье Прибалтики. Или во время Второй мировой войны, когда надо бить немцев, «тевтонов». Или вот сейчас, когда нас снова настраивают, что Запад наш враг.

    — Потому что мы опять растеряли территории, потому что 1991 год — это совершенно очевидное поражение в той или иной войне. Это очередной приступ «пространственной клаустрофобии», возникающий всякий раз, когда Россия теряет какие-то территории.

    Но вернёмся к Карамзину. У вас получилось так, что отличия евразийцев от Карамзина только в том, что они повернули песочные часы вот так, а на самом деле изобретателем песочных часов является сам «Колумб истории» и «последний летописец».

    — И эта схема абсолютно не поколеблена. Я много раз проверял, каков образ истории у нашего рядового гражданина, который специально историей не занимается и у которого образ отечественного прошлого исчерпывается сведениями, вынесенными из школы, художественной литературы и кино. Вкратце образ такой: было великое государство Киевская Русь, и оно процветало под сенью единого киевского князя. Потом князей стало много, и они разнесли земли на удельные лоскутья, и наступили страшные бедствия для народа в связи с этим разделением. До такой степени чудовищные, что дикие степняки нас завоевали и двести лет мучили. И тогда мудрые московские князья железной рукой всех собрали обратно, и мы должны эту железную руку любить, иначе нам житья нет. Это карамзинская схема.

    Карамзин был выдающийся писатель, и он гениально препарировал материалы истории и сложил такую схему. Она дожила и до наших дней. Ни в одной своей точке, ни в одной своей несущей конструкции эта схема не согласуется с современным научным знанием истории. Древняя Русь не была единым государством, удельный период не был периодом упадка, монгольское «иго» не было двухсотлетним погромом. И самый важный пункт карамзинской схемы: будто на этапе образования национальных государств русский народ создал один-единственный вид государственности — Московскую Русь. Другого у него нет и не было, и это единственная возможная для него форма государственного бытия. На самом же деле, русский народ сложил на этом этапе, по крайней мере, три государства совершенно разной политической конструкции. Была ещё Новгородская Русь и Русь Литовская.

    — Но мы выбираем Московию… Именно после того как монголо-татарское иго так или иначе прекратило своё существование в период Ивана III, в тот момент, когда пала Византия, в московском государстве возникло второе достаточно серьёзное противоборство. Я говорю о нестяжателях и иосифлянах и о сложном, не вдруг, выборе в пользу Волоцкого. И как результат — Иван IV, опричнина, рост холопского самосознания, в конечном итоге формирование самодержавного государства. Ведь и здесь была развилка...

    — Важная развилка, мне кажется, была пройдена немного раньше. Уже в XIV столетии, в начале процесса строительства Московского государства. Ведь чем отличается Литовская Русь от Московской? Двумя вещами. Всякий литовец вам и сейчас скажет с гордостью, что княжество Литовское в XIV в. простиралась от моря до моря, но не всякий честно признает, что это было русское государство. Здесь был распространён русский язык, русское право и законодательство.

    Это было второе русское государство, такое же, как Московское. Отличий в его устройстве было два: первое — на Москве сидели варяги Рюриковичи, а на Литве — Гедиминовичи.

    Второе отличие важнее — в социально-политическом устройстве. Главная социальная фигура Московского государства — помещик. Это государев холоп, очень часто несвободный, которого сажали во вновь приобретаемых землях, разрушая тем самым местную землевладельческую корпорацию и непосредственно привязывая её к Москве. Этот служилый человек был полностью зависим от московского князя, с местной корпорацией никакой связи не имел, никакими интересами с последней не был связан. Таким образом, закладывалась жёсткая централизованная модель, при которой всё решалось в Москве. Буквально через 50 лет появилось выражение «московская волокита».

    Совершенно иначе строилось великое княжество Литовское. Его фундаментальный принцип сформулировал князь Ольгерд — «мы старины не рухаем и новин не вводим». Всякая земля, входившая в великое княжество Литовское, сохраняло значительную автономию, свои прежние права и привилегии, особенности законодательства и управления. Единственно, что они были обязаны — признавать авторитет великого князя Литовского, платить налоги и посылать послов-депутатов на общий сейм. Совершенно другая политическая конструкция.

    Нам же со времён Карамзина Литву представляют как абсолютно чуждое, враждебное государство.

    Любопытно, что очень долго шли переговоры, вплоть до середины XVI в. о том, как соединить две части русского народа в едином государстве. Но как только на Москве появилась опричнина, этот чудовищный террористический режим, все разговоры такого рода прекратились. И мужик, которому дан был единственный способ голосования, голосовал ногами. Запустели московские земли, потому что мужик бежал в Литву или в степь. Образовывались казачьи республики. Смута — это попытка русских людей, некогда бежавших из Москвы, вернуть Москву в более цивилизованное русло. Когда в летописях Смутного времени пишут «пришли литовские люди», это не литовцы пришли, а русские люди, которые некогда бежали в Литовскую Русь. Это не поляки и не литовцы. Смута — это гражданская война. Как только вы это проговариваете, вы обязаны внятно определить стороны и из-за чего они передрались. Как только вы начинаете в это вдумываться, то оказывается, что с одной стороны стоит опричная партия, то есть сторонники неограниченного самодержавия, а с другой стороны — сторонники древнерусской модели, развитой в Литовской Руси.

    — Тогда давайте пойдём дальше, в Московию. Вот допетровский этап развития, который некоторые историки ставят в пример: некий эталон независимости, суверенности, самобытности, а Пётр всё перевернул и развернул в сторону Запада самым деспотическим образом.

    — Я думаю, что всё это некие современные идеологические конструкты, не имеющие к истории никакого отношения, потому что суждения такого рода — это всегда задним числом налагаемые оценочные суждения на реальный исторический процесс. Действительное значение для историка имеют только те мотивы и те оценки, которые существенны для участников процесса. А для наших предков, живших в рамках московской системы от XVI до XVIII в., этой проблемы не было.

    — Независимости, суверенности?..

    — Суверенитет был достигнут в 1480 г., и этого было совершенно достаточно, никто на него не покушался. Над какими территориями этот суверенитет простирался, вопрос спорный, потому что в эту эпоху не существует того, что мы сейчас называем государственной границей — чёткая линия, столбы. Есть государственный центр, он докуда-то дотягивается своими щупальцами, а дальше эти щупальца слабеют, и возникает большая буферная зона, куда никакая власть никакого государства не достаёт; где могут существовать новгородские ушкуйники, казачьи общины, литовские казаки. Спор идёт относительно суверенитета над некоторыми выделенными местами, вроде побережья, портовых земель. Эти территориальные споры продолжались, но никто суверенитета не пытался отвергать, и никакой угрозы ему не существовало. Даже в случае главной распри XVII в. — борьбы с польско-литовским государством, с Речью Посполитой. Хотя формулировка объявления войны была умалением царского титула, всё равно московского суверенитета никто не отвергал. Непонятно только было, кому лично он принадлежит, поскольку польский королевич Владислав был с соблюдением всех подобающих тогда формальностей призван законным московским правительством на московский престол. Но он предъявлял эти претензии только до 1632 г., а потом эта идеологема отпала. Поэтому для наших предков не было проблемы, быть на особицу от Запада или нет. Их заботили совершенно другие вещи, они оперировали другими понятиями, и мотивировки их были совсем другими.

    — Получается, что все предметы для подобного рода дискуссий надуманы, в том числе и деление российской истории на допетровскую и петровскую?

    — Это опять-таки идёт от Карамзина, который в соответствии с тогдашней учёной схемой должен был разделить историю народа на древнюю, среднюю и новую. Можно изобразить допетровскую Русь в виде большой деревни, коснеющей в полном невежестве, и Петра, пришедшего на неё просветителем. Но это не сопрягается ни с какими реальными фактами. И эта мифологема опять-таки внедряется всегда авторитарной властью для того, чтобы оправдать петровские методы правления, чтобы убедить публику: единственный способ существования России — это периодические сверхнапряжения, периодические мобилизации для решения неких проблем, что Россия не может эволюционным способом спокойно жить — она должна развалиться и почивать на печи 30 лет, а потом страшно напрячься и спастись. Поэтому люди, желающие устроить нам мобилизацию и заставить нас с кем-то воевать, например, Иосиф Сталин, они будут поднимать Петра на щит и говорить, что Русь до Петра была совершенно дикой. Но Русь до Петра не была дикой, а Пётр не совершил никакой модернизации. Он не изменил общества. Более того, он законсервировал чрезвычайно архаические социальные институты.

    — Что вы имеете в виду?

    — Прежде всего, крепостное право. При Петре исчезают последние свободные люди на Руси. Введением подушной подати страна окончательно была поделена на три разряда — на два служивых сословия, освобождённых от подушной подати, и на несвободное население, которое и было плательщиком подушной подати. И все вольные «гулящие люди», как тогда говорили, были отныне обязаны к кому-то приписаться.

    — Получается, что мифологическому сознанию была подвержена практически вся русская история, философия, потому что всё это было предметом вечного и ожесточённого спора на протяжении, по крайней мере, последних 200 лет.

    — Спор этот идёт с 1830-х гг. от западников и славянофилов. Более того, раньше этот спор не мог возникнуть по той простой причине, что не существовало концепта нации. Понятие нации — это концепт позднего происхождения, который возник в Европе в конце XVIII в. и стал общепринятым после наполеоновских войн. Это как раз то, что современная социология называет возникновением «модерного» общества. Только для него характерно понятие нации, потому что до этого европейское общество скреплялось не идеями национального единства, а верностью одному сюзерену. Скажем, не было идеи немца. Они были баварцы, саксонцы и т.д. — по своему князю. И только французское Просвещение, поставившее под вопрос монаршую легитимность, возвело государственный суверенитет к народу. А почему народ? Что его объединяет в рамках этих государственных границ? Тогда была сформулирована идея гражданской нации, то есть сообщества людей, скрепляемое языком, историей, культурой. И когда эта идея окончательно овладела всей социологической мыслью, и русские выпускники немецких университетов вернулись из заграничного ученья, то на Руси начинается спор между западниками и славянофилами — каковы свойства русской нации, западные мы или восточные? Раньше этот спор просто не мог возникнуть.

    — У этого спора вообще-то есть предмет?

    — Предмет, безусловно, был, отчасти и есть, потому что по крайней мере полтораста лет европейское человечество осознавало себя как живущее в рамках национальных границ, государств, национальных общностей. Поскольку я историк, а нация есть предмет исторический, то я не могу сказать, что так будет всегда. По моим понятиям, мы сейчас приближаемся к какому-то такому рубежу, когда нации в том значении, в каком они были на протяжении всего XIX и начала ХХ в., утрачивают смысл. Явно возникают какие-то сильные наднациональные связи, заменяющие национальную общность.

    — У меня последний вопрос, касающийся преподавания истории в школе. Ситуация нынче такова, что историческая наука, профессиональная и добросовестная, начинает служить двум господам…

    — Историческая наука как таковая — это способ познания, при котором вы задаёте вопрос и получаете ответ. Историческая наука — это совокупность методик получения из наличных источников корректных ответов на вопросы о прошлом. Но из таких корректно полученных ответов в принципе невозможно сложить длинное повествование национальной истории. Историк может сказать, что какая-то реформа привела к тому, что разбогател город Архангельск, запустел город Холмогоры. Но он не сможет сказать, хорошо это было или худо. Любая попытка построить длинную логически связную цепочку «национального исторического нарратива» не может иметь никакого отношения к науке в принципе. Это всегда некоторая мифологема. Когда я говорю мифологема, я не ругаюсь. Миф это всего лишь упрощённое внерациональное представление о реальности.

    Исторический миф — важный элемент воспитания гражданской общности. Здесь вопрос не об истине, а о добре. Это совершенно другой вопрос. Что мы считаем добром, к чему мы стремимся? Люди, навешивающие на себя ярлык «патриотов», пытаются монополизировать любовь к Отечеству, предписывая этой любви одну-единственную форму, совершенно не задумываясь о катастрофических последствиях такой монополизации. Мы все хотим добра, но добро понимаем по-разному. И наши предки понимали его по-разному, и к разному будущему для родины стремились. Поэтому, скорее всего, надо предоставить современному человеку при рассказе об истории прошлого возможность иметь там разных героев. Вы сторонник сильной централизованной вертикали власти — вот вам Иван Грозный. Но только не отнимайте у меня возможности изучать и любить тех новгородских мужиков, которых опричники гробили. А новгородские мужики устраивали себе совершенно другую жизнь. И это была иная альтернатива для России.

    Едва ли описание такой истории может быть сделано в рамках единого учебника истории, поэтому их должно быть несколько, и объёмный взгляд на историческое прошлое может быть получен только при знакомстве с разными альтернативами.

    — Впрочем, один такой «правильный» учебник уже вышел… Боюсь, что заставят преподавать именно по «правильным» учебникам. И учитель, как и в советские времена, будет преподавать историю с намёком, с особой интонацией, с подтекстом — кто как… И у этой тенденции может быть отнюдь не краткосрочное будущее. А вообще, куда она может привести?

    — На мой взгляд, последствия будут тяжёлые, но они обнаружатся не в краткой перспективе. Дело в том, что школьное преподавание истории — это воспитание гражданина. А воспитание гражданина в рамках представления об истории как о тотально целеустремлённом процессе, который от человека не зависит (а именно к этому сейчас клонятся учебники новой модели), невозможно. Но такой способ моделирования прошлого порождает человека апатичного, не склонного к индивидуальным решениям. Это, на мой взгляд, чрезвычайно плохо, потому что очевидным образом в последние триста лет наиболее эффективными оказываются те общества, которые воспитывают универсального человека, способного ходить не только строем и даже не очень способного ходить строем, а человека думающего, ищущего решения возникающих проблем. Ведь общество становится чрезвычайно сложным, и проблемы, стоящие перед ним, также чрезвычайно сложны. Они не могут быть решены одной умной головой при помощи одной властной вертикали.

    Преподавание истории по внедряемой сейчас схеме воспитанию такого человека не благоприятствует. А это чудовищный, на мой взгляд, проигрыш для страны в перспективе ближайших 15—20 лет, когда поколение, воспитанное таким образом, привыкшее думать, что без него обойдутся, за него решат, ему укажут «как», окажется в окружении стран постиндустриальных, действующих в совершенно другой парадигме человеческих связей. Такое топание строем не может быть долговременным. Поэтому в конце концов придётся вернуться на общую дорогу. Но жаль времени, впустую потраченного на погоню за очередной химерой.

    Беседовал
    Анатолий БЕРШТЕЙН

    TopList