© Данная статья была опубликована в № 03/2008 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 03/2008
  • Азартный фаворит

     

    Азартный фаворит

    Никакой гадатель не решился бы предсказать сербскому мальчику, родившемуся в балканской глухомани, которая находилась под властью турок, как необыкновенно сложится его судьба.

     

    Аллегория на победу Екатерины II над турками и татарами. С.Торелли. 1772 г. Фрагмент
    Аллегория на победу Екатерины II над турками и татарами.
    С.Торелли. 1772 г. Фрагмент

     

    Материал для подготовки урока по теме
    «Екатерина II — правительница и политический деятель». 7 класс

    Симеон появился на свет в 1745 г. в крестьянском семействе Гаврилы и Софии Неранчич. Отец умер, когда он и его брат Давид были ещё детьми, и мать их София Ивановна оказалась в весьма нелёгком положении. К счастью, на выручку пришёл её двоюродный брат Михаил Фёдорович Зорич, служивший в  войсках австрийской императрицы Марии-Терезии. Достигнув к  тому времени майорского чина, он командовал пехотным полком. Зорич забрал мальчиков, и все дальнейшие заботы о них взял на себя. Пригревший сироток дядя имел в этом свой интерес: в семействе Зоричей некому было продолжить род, передать фамилию, поскольку у майора была лишь дочь. Михаил Фёдорович решил усыновить одного из племянников, передав ему фамилию и все права, коими Зоричи пользовались. Выбор дяди остановился на Симеоне, и вскоре все формальности по усыновлению были улажены, мальчик везде был записан как Симеон Гаврилович Зорич, что впоследствии внесло немало путаницы. Многие писавшие о Зориче-Неранчиче, поддавшись очарованию его биографии, даже утверждали, что он самозванец.

    Вскоре после того как оба племянника были взяты дядей, они вместе с его семейством выехали в Россию. Зоричи переселились сообща с несколькими сотнями семей сербских военных, перешедших на русскую службу. К этому их подвигли военные победы турок над австрийцами, а также отношение к православным и славянам вообще в традиционно католических странах, равно как и антихристианские гонения властителей-магометан у них на родине. Всё это веками заставляло выходцев с Балкан искать надёжного убежища и достойной службы в России.

    Впечатлял масштаб события: в 1750 г. в Вене к русскому послу при австрийском дворе М.П.Бестужеву-Рюмину, явилась депутация сербских офицеров австрийской армии во главе с полковником Хорватом из Куртиц. Офицеры уведомили русского посла о том, что желают переселиться в Россию с семьями и рассчитывают поступить на русскую службу. Бестужев-Рюмин встретил гостей приветливо, и, обнадёжив их, тотчас написал государыне Елизавете Петровне. Дело было рассмотрено без долгой проволочки, и в начале 1751 г. в Вену прибыло распоряжение императрицы, в котором говорилось: «Не токмо Хорват и его офицеры, но, сколько бы их сербского народа в российскую службу перейти похотело, все они, яко единоверцы, в службу и подданство приняты будут».

    Так началось переселение сербских военных вместе с семьями в Россию. Через год им вслед тронулись новые партии сербов-переселенцев, которых привели полковники Иван Шевич и Райко из Перерадович. Сербы прибывали в Киев, и там собралось около четырёх тысяч семейств. Чтобы разместить такую массу людей без ущерба для коренных жителей, высочайше повелено было в степи, на левобережье Днепра отвести для них земли. Эти земли на севере Херсонщины, между правым берегом Северского Донца и речкой Лугань, стали называть Славяносербией. Там военные переселенцы, разделённые на роты, жили большими деревнями, а управлял ими русский генерал.

    Из сербов и других иностранцев, записавшихся на службу в русской кавалерии, сформировали шесть гусарских полков. Два сербских, под командой полковника Хорвата, составили пограничное войско, а четыре остальных вошли в состав русской армии, и употреблялись во время боевых действий в тех же делах, что и казаки.

    Гусары, как особый род иррегулярных войск, впервые появились в Венгрии. Потом они объявились в Польше и некоторых других странах, где велись партизанские войны. В России о гусарах впервые упомянуто в документах, относящихся к 1688 г., хотя толком не известно, что они из себя представляли, и сколько их было.

    Всю пользу этой лёгкой кавалерии оценили во Франции, где в 1637 г. был сформирован первый регулярный гусарский полк, набранный из венгерских дезертиров, образовавших несколько рот «венгерской кавалерии». Регулярные гусарские полки возникли лишь в Польше, а в иных странах этот вид кавалерии так и остался иррегулярным родом войск.

    Первый русский гусарский полк был сформирован при Петре Великом в 1723 г. Треть воинов этого полка была вооружена карабинами, две трети — копьями, и, кроме того, у каждого гусара была сабля и пистолет. В этом полку служило много выходцев с Балкан, в основном сербов, прежде воевавших на стороне австрийского императора. Новая кавалерия очень понравилась императору Петру, и он приказал сформировать ещё несколько гусарских полков. В этих частях полковниками и ротмистрами традиционно ставили сербов и волхов, которые считались в России искусными наездниками и отчаянными удальцами. По приказу Петра, за гусарскими офицерами сохранялись чины и содержание, которые были у них в австрийской службе. К 1727 г. из прибывших в Россию 450 сербов сформировали Сербский гусарский полк. Для пополнения его личного состава вербовали сербов, волхов, венгров, трансильванцев и молдаван, живших в австрийских землях и на Балканах. Гусарские полки в России стали тем, что много позже во Франции назовут «Иностранным легионом»: частями, сформированными из наёмников. Гусары получали приличное жалование — 18 рублей в год, и на эти деньги обязаны были обеспечивать себя амуницией, конём со сбруей и поддерживать в порядке вооружение, состоявшее из карабина, пары пистолетов и палаша.

    Венгерский полк, в котором начал свою службу Симеон Зорич, был сформирован в 1736 г., и таким образом считался среди гусарских одним из старейших. Составлен он был преимущественно из венгров, которые считались законодателями европейского гусарства, так что даже их форма копировала праздничный венгерский народный костюм.

    Приёмный отец пытался учить Симеона наукам и искусствам, но тот предпочитал верховую езду, стрельбу и фехтование. На шестнадцатом году жизни он прибыл в гусарский полк, к которому был приписан с малолетства: в 1760 г. началась война с Пруссией, и юный Зорич в чине вахмистра выступил в свой первый поход. Его дебют на военном поприще нельзя назвать удачным — уже 1 марта 1760 г. Зорич попал в плен к пруссакам. Но вскоре его обменяли, и впоследствии он доблестно провоевал всю Семилетнюю войну, во время которой русская кавалерия покрыла себя неувядаемой славой. Молодой гусар побывал во множестве сражений, был ранен сабельным ударом, и выказал такую храбрость и доблесть, что к концу войны получил чин поручика.

    К началу войны с Турцией в 1769 г. он уже состоял в чине капитана, и в боевых действиях принял на себя командование сводным отрядом кавалерии и пехоты, имевшим собственную артиллерийскую батарею. Отряд Зорича вёл партизанскую войну, совершая рейды через Прут, по тылам турок. Конная разведка Зорича рыскала по берегам, вела наблюдение за турками, и при первой попытке переправы гонцы летели к лагерю отряда, который вскоре уже поспешал к месту возможного прорыва. За эти дела Зорич был произведён в секунд-майоры и, действуя в том же стиле, успешно отражал все попытки проникновения в Молдавию отрядов турок и татар. Но 3 июля 1770 г. в бою с большим отрядом татарской конницы под Зоричем убили коня, и хотя он, раненый, отчаянно сражался, пробиться к нему на выручку не сумели. Когда майор потерял сознание, его захватили в плен. Татары отвезли Симеона Гавриловича в турецкий лагерь, где его подлечили, а потом по приказу командующего паши отправили в Константинополь. Зорича поместили в «Едикуле» — Семибашенном замке, тюрьме для особо важных преступников, находившейся на берегу Мраморного моря. В этом узилище Симеон Гаврилович провёл почти четыре с половиной года, пока не случился обмен пленными, последовавший вскоре после подписания Кючук-Кайнарджийского мирного договора.

    Получив свободу, Зорич был награждён одним из первых орденов Святого Георгия 4-го класса в знак своих заслуг при обороне прутских переправ и уважения к перенесённым им страданиям. Когда весной 1776 г. майор Зорич приехал в Санкт-Петербург, чтобы хлопотать о новом назначении, он был определён к исполнению чрезвычайно деликатных заданий, связанных с дипломатической перепиской. Его командировали в Стокгольм с важными депешами, но это было лишь прикрытием неких секретных поручений. Известно, что с этим заданием Зорич справился прекрасно, о чём и было доложено Г.А.Потёмкину. Тот пожелал увидеть георгиевского кавалера, побеседовал с ним и, рассмотрев его хорошенько, нашёл, что тот «вполне подходит» для замышлявшейся им комбинации. Коварные соперники, братья Орловы, представили во время зимних торжеств в Москве своей царственной подруге молодого, очень красивого чиновника Петра Завадовского, и тот сумел увлечь императрицу. Петра привезли в Петербург и поселили в дворцовых покоях, что было равносильно признанию официального статуса фаворита. Хотя Завадовский был лишь пешкой в играх Орловых, Григорий Александрович мечтал о реванше, подбирая для этого «подходящую персону». Вот тут-то ему и подвернулся жгучий красавец серб.

    Сначала Потёмкин взял Зорича к себе адъютантом, чтобы он «пообтесался» в столице. По его реляции Симеон Гаврилович был произведён в подполковники и назначен командиром лейб-гусарского эскадрона. Летом 1777 г. Зорича представили ко двору, где однажды и случилось то, на что рассчитывал опытный интриган Потёмкин, изучивший вкусы Екатерины Великой. Гусарский подполковник, георгиевский кавалер, претерпевший в войнах множество удивительных приключений, легко добился успеха, а прежний фаворит был с «почётом отставлен».

    «Не зело изрядно образованный в книжных науках», Симеон Зорич был редкий красавец, удалец и весельчак, наделённый природным остроумием. Легкомыслие и расточительность усиливали его мужское обаяние. Это был, говоря современным языком, «мачо», или по-русски «ходок». Симеон Гаврилович в статусе фаворита императрицы пробыл целых 11 месяцев, и, может быть, оставался бы им и дольше, если бы не рассорился с Потёмкиным. Зорич вообразил, что он сам фигура значительная, а вовсе не орудие Григория Александровича: сделался дерзок, не выполнял поручений Потёмкина и даже пытался «играть в свои игры». Светлейший князь предпринял шаги, вызвавшие остуду пылких чувств императрицы, и поэтому в июне 1778 г. Зорич получил приказ оставить двор. В покои императрицы, куда он рвался, «дабы припасть к ногам», его не впустили.

    Надо сказать, что отставка его была более чем хорошо обеспечена: Зоричу была пожалована земля в Лифляндии, которую оценивали в 200 тыс. рублей, подарен прекрасный дом. Да к тому же, за те 11 месяцев, что гусар удержался «на склизких дворцовых паркетах», было ему подарено бриллиантовых вещиц на 200 тыс. Осенью 1778 г. Зорич, минуя промежуточные чины, был произведён в генерал-адъютанты с пожалованием полагавшегося по чину «бриллиантового гарнитура»: звезды, аксельбантов, сабли, плюмажа, башмачных пряжек, перстня и запонок, отделанных драгоценными камнями. Также ассигновали ему «на первое обзаведение» 20 тыс. рублей, да 240 тыс. дали на покрытие долгов, которые он успел наделать в ранге фаворита. Сверх всего пять раз выплачивали по 5 тыс. «в знак памятной приязни». Чтобы отставленный любимец не нагнетал драматизм ситуации, являясь в Петербурге, лично от императрицы даровано было Симеону Гавриловичу местечко Шклов, выкупленное у князя Адама Чарторыйского за 450 тыс. рублей.

    Отставленный фаворит поселился в шкловском замке, где, как и всякий нувориш, тешил себя неимоверной роскошью. За его стол усаживались десятки людей; охоты, праздники, фейерверки, маскарады сменяли друг друга бесконечной чередой, но эти удовольствия и забавы были лишь красивым обрамлением главного развлечения — большой карточной игры. Симеон Гаврилович был отчаянным картёжником. Несмотря на официальные запрещения, наложенные на азартные карточные игры, у Зорича вовсю резались в банк, фаро и прочие игры, в которых всё зависело не от искусства игрока, а лишь от удачи и честности банкомёта (или ловкости его рук). В замке постоянно жили многочисленные родственники, выписанные Зоричем с Балкан, сослуживцы по полку, приятели по Петербургу, все сплошь отчаянные картёжники. Компанию им составляли приезжие разных званий и наций, которые обычно всегда крутились там, где шла большая игра.

    Среди прочих, в замке Зорича поселились графы Марк и Аннибал Зановичи, приехавшие в Шклов вместе с братом хозяина, гусарским полковником Давидом Гавриловичем Неранчичем, который повстречал их в Париже. Графы были уроженцами Черногории, которая под названием Далмации, или Рагузы, входила в состав владений Венецианской республики. Потеряв фамильное состояние в сомнительных аферах, они пытались поправить дела в Венеции, но там их объявили в розыск как уголовных преступников. Зановичи скрылись и разъезжали по разным местам Европы, приглядываясь к подходящим делам, а своё существование поддерживали карточной игрой. Иногда братья разделялись, и однажды Марку удалось в Голландии провернуть грандиозную аферу, убедив нескольких голландских банкиров, что он албанский принц Пётр III.

    Заняв 300 тысяч гульденов под гарантию венецианского посланника, «принц» ударился в бега и в конечном итоге очутился в Париже. Там уже обретался его братец Аннибал после того, как власти Флоренции приговорили его к вечному изгнанию из города за плутни. Приглашение Неранчича ехать в Шклов было для братцев даром свыше — по их следам шли сыщики нескольких стран и мстители, нанятые некоторыми знатными семействами, члены которых сделались жертвами графских отпрысков.

    Гостеприимный хозяин обрадовался землякам-черногорцам, которые были людьми «вполне в его вкусе». Они остались у Зорича на пару лет, здорово оживляя и так нескучную жизнь шкловского замка. Главным занятием братьев была игра, и проигрыши их ничуть не смущали: графы расплачивались шутя и продолжали играть.

    Зорич не отставал от них, но в игре ему не везло, а проигрыши он покрывал векселями. Постепенно дела владельца замка всё более запутывались. Усугубил ситуацию большой пожар, после которого Зоричу стало уже не до веселья: к 1782 г. за ним числилось долгов на 450 тыс. рублей.

    Призадумались и Зановичи — у них в пламени пожара пропал богатейший гардероб, многие бумаги, и главное, шкатулка с бриллиантами. Зановичи предложили Симеону Гавриловичу выдать им доверенность на управление Шкловом с принадлежавшим ему имением, со своей стороны обязываясь уплатить все его долги, и сверх того, ежегодно платить ему 100 тыс. в год.

    В мае того же года Аннибал Занович отправился в Петербург, рассчитывая проследовать далее за границу, чтобы продать своё собственное имение Пастрович в Далмации для уплаты долгов Зорича. Также ему поручалось подыскать кредитора, согласившегося бы выдать хорошие деньги под залог бриллиантов Зорича, который снабдил своего управляющего рекомендательными письмами к русским посланникам в Голландии и Англии, а также петербургскому придворному банкиру Сутерланду. Во всех этих письмах Зорич именовал графа Аннибала своим родственником.

    Рекомендательные письма возымели действие, и банкир Сутерланд выдал Зановичу вексель на 48 тыс. ливров с переводом его в Париж, на банкирскую контору «Жирард, Галлеро и Ко». После получения векселя граф отбыл в Европу, а в Шклове воцарилось томительное ожидание, известное всем, кто когда-либо делал последнюю ставку на спасение по принципу: «пан или пропал».

    Ожидание это подзатянулось более чем на полгода, но в феврале 1783 г. Аннибал Занович вернулся, рассказывая всем гостям замка, что он намеревался сделать оборот капиталам в Ост-Индии, но его планам помешала природа — не было попутного ветра. Поджидая его, он сел играть в карты с несколькими англичанами, и за один вечер проиграл 20 тыс. На следующий день он сел играть снова, отыгрался, и ободрал своих противников как липку, выиграв у них 50 тыс. червонцев. Столько наличности у сынов Альбиона при себе не оказалось, но они возместили недостаток ценными вещами и векселями. После такой удачи граф раздумал плыть в Ост-Индию, а вместо того он проследовал в Брюссель, оттуда в Берлин, где обменял ценные вещи на векселя, которые теперь позволят поправить дела всех заинтересованных в этом деле лиц.

    В скоре после возвращения Аннибала Зановича пошли по Шклову и окрестностям «сомнительные бумажки» — сторублёвые ассигнации, выпущенные отнюдь не российским Ассигнационным банком. Шкловские евреи, занимавшиеся разменом денег, через руки которых так или иначе проходили все деньги в Белоруссии, живо смекнули, откуда ветер дует, и при расчётах стали рассматривать каждую сторублёвку. А те торговцы и поставщики, что входили в денежные сношения с владельцем и обитателями замка и вовсе отказывались принимать их, уклоняясь от «бумажек» под разными предлогами. И как раз в апреле 1783 г., направляясь в Могилёв, в Шклов заехал сам светлейший князь Григорий Потёмкин, желавший показать, что прежняя его ссора с Зоричем забыта. Его принимали как дорогого гостя, но под вечер в покоях князя оказался местный житель Давид Мовшович, который попросил вельможу остаться с ним с глазу на глаз. Он показал Потёмкину сторублевку, которую тот долго рассматривал, не находя в ней ничего особенного. Давид Мовшович терпеливо ждал.

    — Ну что же в ней не так? — раздражённо спросил Григорий Александрович.

    — А вот изволите взглянуть! — сказал Мовшович и ткнул пальцем в слово «ассигнация», напечатанное на бумажке.

    Потёмкин присмотрелся повнимательнее и увидел, что вместо буквы «н» в слове «ассигнация» было напечатано «и», так что читалось «ассигиация»!!

    — Где ты её взял?

    — Да ежели вашей светлости будет угодно, я вам таких принесу несколько тысяч! — посулил Мовшович.

    Потёмкин долго беседовал с доносителем, а потом, сказавшись нездоровым, поехал в своё имение Дубровну, что в 56 верстах от Шклова, по дороге на Смоленск.

    Совещание с Мовшовичем не прошло мимо внимания опытных авантюристов, и едва Потёмкин отбыл, как в шкловском замке поднялась нешуточная суета. В ту же ночь на 25 апреля 1783 г. из Шклова спешно выехал на Оршу граф Аннибал Занович, а на следующий день Зорич сделал заявление Могилевскому наместническому правлению: «Граф Аннибал Занович, на днях приехавший из-за границы, отправился в Петербург для освидетельствования ассигнаций, вымененных им в Берлине на голландские червонцы и бриллианты».

    Герб и виды Шклова
    Герб и виды Шклова

    Но той же ночью, как из замка выехал Занович, в Могилёв прискакал курьер из Дубровны, доставивший секретное письмо от Потёмкина с приказанием губернатору Энгельгардту и председателю уголовной палаты Малееву немедленно явиться к нему. Причина поспешного вызова была изложена предельно откровенно: «У Зорича в замке уж года три как живут два графа Зановича, бродяги и промышленники, которые ищут фортуны искусством. Один из братьев ездил в чужие края с обещанием Зоричу на его бриллианты сыскать взаймы денег, но возвратился с пустыми руками. Вскоре по приезду, начали они очень искусно, помалу и в разных местах, тайно обменивать ассигнации на червонцы, давая большой лаж». (Лаж — прибавка при обмене одних денег на другие, чаще при размене «бумажек» на серебряные и золотые монеты.) В этом же письме сообщались и «особые приметы» фальшивок: помимо ошибки в самом слове «ассигнация», бумага, на которой их печатали, оказалась «несколько рябее и синевата», нарушены были пропорции в рисунках и гербах — всего насчитали шесть различий с казённым образцом. Малееву было приказано начать немедленное расследование, «не щадя самого Зорича, ежели будет в подозрении».

    Машина сыска споро закрутилась. Малеев незамедлительно выехал в Оршу, где явился к полковому командиру князю Долгорукому. К нему же, отдавая визит, рано утром 25 апреля явился Занович. Долгорукий рассказал председателю могилёвской уголовной палаты, что его визитёр собирается продолжить свой путь на Смоленск, а далее в Москву. Пожив там несколько дней, граф поедет в Петербург, чтобы примкнуть к одному из корпусов для службы на турецкой границе. Шкловские обыватели рассказали Малееву о том, что через границу Занович провёз шкатулки, укрытые в двух потаённых ящичках в коляске. В этих шкатулках были необходимые инструменты и уже готовые ассигнации, которые граф Аннибал и его брат меняли в Шклове на золото, давая за каждый голландский червонец по три рубля ассигнациями. Сведения, собранные в Шклове, были срочно отправлены по курьерской эстафете в Москву, Петербург и во все места по пути следования графа. Малееву с уездной полицией и губернскими драгунами приказано было немедленно отправиться в Шклов «для скорейшего задержания Марка Зановича и ревизии его имущества». Они нагрянули в Шклов ночью и тут же поспешили в замок, где застали графа Марка в спальне. Разбудив Зановича-старшего, ему приказали одеться и под охраной драгун отправили в Могилёв, где в наместническом правлении с него сняли первый допрос. В комнатах графа произвели обыск, обнаружив около 2 тыс. золотом и несколько сот фальшивых ассигнаций. На допросе в наместническом правлении, в отличие от Зорича, отвечавшего путано и неуверенно, граф Марк, державшийся непринуждённо, о фальшивых ассигнациях показал следующее: «Я знаю, что мой брат уехал в Петербург освидетельствовать привезённые им из-за границы ассигнации. Но фальшивые ли они, или нет, решать не берусь, поскольку не признаю себя экспертом в этом деле».

    Когда в Могилёве снимались допросы и проводились обыски, 2 мая у самой заставы на въезде в Москву полицейская команда остановила небольшой обоз, состоявший из коляски Аннибала Зановича и нескольких повозок со свитой. Полиция уже была предупреждена о тайниках, а потому при обыске не составило труда найти в коляске Зановича фальшивые ассигнации более чем на 700 тыс. рублей. Графа Аннибала тотчас отделили от всех задержанных и препроводили к главнокомандующему графу З.Г.Чернышёву, который принял его, приказав допросить в Тайной канцелярии.

    Перепуганный Занович дал очень сбивчивые показания, более выказывая удивление тем, что его арестовали, в то время как он сам ехал в Петербург, чтобы представить императрице ассигнации, которые ему всучили за границей, и отказался подписать допросные листы.

    При нём нашли письмо на имя императрицы, в котором рассказывалось, как граф Занович, посетив бельгийский водный курорт Спа, повстречал там белорусского еврея Исаака Каймаковича. Этот самый Исаак, узнав, что граф выиграл у англичан около 50 тыс. червонцев наличными, да сверх того взял с проигравших много ценных вещей и теперь намерен вернуться в Россию, предложил ему совершить сделку. По торговым делам Каймаковичу требовалось ехать в Европу, и, имея нужду в золотой монете для расчётов за товар, он предложил обменять по очень выгодному курсу червонцы Зановича на русские ассигнации, полученные им в Кенигсберге в уплату за товары. Сделка сулила весьма солидный куш, и Занович согласился. Он встретился с Каймаковичем в Берлине, где передал ему наличность, получив по 3 рубля за червонец, и продал ценные вещи, полученные в уплату карточных долгов. При окончательном расчёте он получил свыше 770 тыс. рублей ассигнациями. Далее граф Аннибал обращался к милости императрицы, уверяя, что заподозрил обман лишь по возвращении в Шклов, и, дабы устранить все неясности, он ехал к милостивой государыне лично, «вознамериваясь сложить у престола Вашего Императорского Величества те 770 тысяч рублей в ассигнациях», и просил заранее помиловать его. Письмецо было написано очень гладко, но следствие было бы очень наивно, если бы руководствовалось только им.

    Допросу были подвергнуты все задержанные, и особенно интересным оказалось показание француза-камердинера Лапера, которого Занович нанял в Брюсселе в сентябре 1782 г. По словам Лапера, граф сначала много ездил, но после того, как он за три луидора приобрёл у типографщика Гудара станок, почти перестал выходить из дому, превратившись в труженика, живущего по жёсткому распорядку. Вставал граф в 8 утра, одевался и дожидался прихода Гудара. Лапер подавал им шоколад, они завтракали, шли в кабинет, заперев дверь на замок, и что-то делали до часу дня. Потом обедали и снова удалялись в кабинет, уже до самого ужина. В эти часы граф настрого приказывал никого не принимать. После ужина, когда типографщик уходил, их сиятельство распоряжался принести в кабинет дров и затопить камин, снова там запирался и работал уже один, иногда до полуночи.

    Камердинер рассказал, что никаких бриллиантов, которые якобы собирался заложить Занович в Европе, он у него не видел, равно как и больших денег. В шкатулке находились несколько золотых табакерок и штук пять часов, купленных в Дюссельдорфе, но все вместе они стоили никак не больше 2 тыс. рублей.

    История с фальшивыми ассигнациями привлекла внимание императрицы, которая потребовала скорейшего расследования, но дело продвигалось с большим трудом. Зановичи стояли на своём: Марк уверял, что не имеет к выпуску фальшивых ассигнаций никакого отношения, а Аннибал говорил, что его надул Каймакович. Он приехал в столицу, чтобы сдать фальшивки и припасть к стопам государыни, прося милости.

    Симеон Гаврилович Зорич тоже прибыл в Петербург и рвался к Екатерине на приём, желая всё объяснить самолично. К императрице его не допустили, но и к делу припутывать не стали. Команде сыщиков было приказано отыскать надёжные улики, но это было не так-то просто! Малеев перерыл весь Шклов и замок, но ничего не нашёл. Стали искать и в Днепре, но поскольку улики топили во время разлива, а река уже вошла в берега, утопленное могло оказаться на суше или на мелководье. Смотрели во всех окрестных колодцах и в шкловском пруду, но тщетно. Лишь в середине июля поиск принёс результат: когда сыщики Малеева простукивали стены и пол во флигеле, где располагалась квартира Зановичей, то обнаружили под полом пустоту. Проломив пол, полицейские нашли тайник, в котором хранилось всё необходимое для печатания ассигнаций. После находки столь убийственной улики Зановичей отправили в Петербург, где в августе 1783 г. их дело рассматривалось Сенатом.

    Аннибал Занович обвинялся в привозе из-за границы фальшивых ассигнаций, Марк в сокрытии преступления брата. Кроме того, оба они подозревались в изготовлении фальшивок. Суд признал братьев виновными, и 25 октября 1783 г. вышел высочайший указ, коим предписывалось: «Зановичей заключить в Нейшлотскую крепость на безысходное пребывание на пять лет. По истечении же сего времени нам доложить». Указ был исполнен, и по истечении пяти лет Зановичей отправили под караулом в Архангельск, где посадили на корабль и выслали за границу, предупредив, что им «под страхом жесточайшего наказания» впредь запрещается появляться в России.

    Зорич, несмотря на явную причастность к этому скандальному делу, всё же избежал сурового наказания, но дела его шли всё хуже и хуже. Он остался один на один со своими долгами в имении, которое разорялось буквально на глазах. Он брал подряды на поставку казне продовольствия, но это дело купеческое, тщательное и кропотливое, требовало больших трудов, а он по-прежнему предпочитал играть в карты да катать шары на бильярде. Поставки он проваливал и терпел бы огромный убыток, но спасался привычным способом: припадал к стопам императрицы, и по личному распоряжению Екатерины Великой ему прощали долги, выплачивали полностью за проваленную поставку, словом, спасали от разорения.

    Однако есть свидетельства, что причиной разорения Зорича была его нерасчётливая благотворительность: в Шклове он учредил кадетский корпус на 400 человек, материально помогал его воспитанникам, а также устроил бесплатную больницу.

    Обожаемую императрицу Симеон Гаврилович пережил ровно на три года.

    В годовщину её кончины, ночью 6 ноября 1799 г., он умер в своём замке, оставив по себе кучу долгов и запомнившись современникам отчаянным игроком. Рассказы о нём использовал для завязки сюжета «Пиковой дамы» А.С.Пушкин. Заядлый картёжник Зорич в его повести обыграл молодого Чаплицкого на 300 тыс., принудив его искать спасения в секрете трёх карт, открытом некогда демоническим маркизом Сен-Жерменом графине Анне Фёдоровне, которую в Париже называли «Московской Венерой»: «Она дала ему три карты, и взяла с него честное слово никогда не играть. Чаплицкий явился к своему победителю: они сели играть. Чаплицкий поставил на первую карту 50 тысяч и выиграл сонника; загнул пароли-пе, — отыгрался и остался ещё в выигрыше». Зоричу не повезло и на страницах пушкинской повести, впрочем, как и азартному Чаплицкому — он не сдержал данного слова и, промотав миллионы, умер в нищете.

    Валерий ЯРХО

    TopList