© Данная статья была опубликована в № 22/2007 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 22/2007
  • «Заказ» на историю и ресурс покаяния

     

    «ЗАКАЗ» НА ИСТОРИЮ И РЕСУРС ПОКАЯНИЯ

    Диалог главного редактора газеты «История»
    Алексея Савельева и её обозревателя
    Анатолия Берштейна

    Последние данные ВЦИОМ, опубликованные 3 октября, дают нелицеприятную картину уровня знаний и интереса россиян к истории: только 2% из опрошенных хорошо знают историю, а 54% не интересуются ей вовсе. Но эти данные, вроде, противоречат нашим впечатлениям: обилие книг по истории на полках магазинов, дискуссии по поводу новых учебников истории и старых подходов к преподаванию «идеологического» предмета. Правда, при внимательном взгляде это противоречие становится кажущимся, внешним. Прежде всего, дискуссия проходит в основном в экспертном сообществе и во многом навязана сверху. А это значит, что мы настолько погрязли в невежестве, что необходимо реформировать наше историческое образование. Вместе с тем, у власти есть своя логика: она тоже любит историю и полагает, что память надо возвращать. Весь вопрос в том — какую и как. Пока что представляется, что память к нам возвращается очень избирательно. И это заметно по тому обсуждению актуальных вопросов преподавания Отечественной истории XX в., которая проходила в регионах этой осенью. Мы решили включиться в общую дискуссию и обсудить те же проблемы внутри редакции. Вот что у нас получилось...

    А.Берштейн. Очевидно, что интерес к истории в последнее время значительно вырос (хотя последний опрос ВЦИОМ это не подтверждает). Идёт, местами болезненный, процесс самоосознания, преодоления комплекса неполноценности. То, что этот процесс протекает не гладко и однозначно, показывает дискуссия, которая развернулась в экспертном и учительском сообществе (да и не только) вокруг пособия для учителей А.В.Филиппова «Новейшая история России. 1945—2006 гг.» (М.: Просвещение, 2007. — Ред.). Пособие — а это, конечно, база для учебника — критикуют за «заказной» характер, за сглаживание углов, за советский стиль, за возврат некоторых фундаментальных советских оценок нашего недалёкого прошлого. В то же время, прошли региональные конференции, где учителя и работники образования высказывают всяческое одобрение умеренной, сбалансированной и патриотической направленности этой новой книги по истории.

    Давайте теперь и мы попробуем высказать свою позицию. В частности, если выделить основные моменты, на которых делаются акценты при обсуждении, то получается такая картина: в истории надо искать позитив, должно быть развёрнуто активное патриотическое воспитание, к истории надо подходить выборочно, аккуратно, ибо не всё незрелым детским умам дозволено знать, должна быть определённая возрастная сегрегация. Приоритет «заказа» на историю отдаётся государству, а оно должно более активно участвовать в формировании исторического мировоззрения у своих граждан и у школьников. Плюрализм мнений принимается, но если с этим переборщить, то издержки приведут к тому, что общество будет атомизировано, впадёт в состояние идеологической гражданской войны, что крайне вредно.

    Главный концептуальный вывод — школы государственные, поэтому и подход к истории должен быть государственным. Как вы относитесь к такому подходу?

    А.Савельев. В принципе — позитивно, так как школа у нас государственная, и смешно и глупо было бы требовать, чтобы она воспитывала антигосударственные, диссидентские настроения. В какой-то степени такое было возможно в 1990-е гг. Но это было противоестественным явлением. И неплохо то, что государство возвращается в школу, на уроки истории, и явственно заявляет о своём государственном интересе. Однако возникает вопрос — в чём он состоит? На эту тему можно спорить, высказывать различные точки зрения. Мы прекрасно помним то время, когда государство было превалирующим, когда существовала единственная точка зрения, единственная идеология, единственное мировоззрение, утверждённое «наверху», от него нельзя было отступать ни на йоту.

    И тем не менее мы также отчётливо помним, что эта идеология уже разлагалась, и люди, которые жили в этом мире, воспринимали её как некую пародию на саму себя. Поэтому подобный жёсткий госзаказ в информационном глобальном компьютеризированном мире не будет выполнять свою роль по сплочению людей. Во всяком случае, в достаточно глубоких своих основах. Внешне — да, можно ещё дать некие установки, люди будут отчитываться, но внутри это не приведёт к какому-то позитиву. А речь должна идти как раз о том, как не на бумаге, а на деле показывать и отражать отечественную и мировую историю, таким образом формируя мировоззрение людей и воспитывая из них настоящих граждан.

    А.Б. Я хотел бы поговорить о понятиях «гражданин» и «патриот». Обратите внимание, что всегда важно правильно и точно расставить акценты, прочитать контекст. Совершенно очевидно, что в сегодняшней концепции, которая закладывается в основу преподавания истории, приоритетным является патриотическое воспитание, т.е. сначала воспитание патриота, а потом гражданина. Слово гражданин, кстати, вообще не так часто употребляется. Как вы, в частности, относитесь к такой расстановке акцентов?

    А.С. Если подходить разумно к этим понятиям и к существу дела, то гражданское воспитание и есть часть патриотического воспитания. Весь вопрос в том, что у нас исторически сложилось (и ныне актуально) положение, что патриотическое воспитание имеет очень сильный крен в милитаризацию. Поэтому при таком понимании гражданское воспитание трактуется однобоко и занимает маргинальное положение.

    А ведь патриотизм должен пониматься достаточно широко. Это не только служение Отечеству на поле боя с автоматом Калашникова, или в кабине стратегического бомбардировщика, или, на худой конец, в рубке атомной подводной лодки. Это не только умение мальчиков собирать и разбирать личное оружие, а девочек делать перевязки раненым. Патриотами в русской истории были не только Пётр I, Суворов и Жуков... Патриотические подвиги совершали также и Сергий Радонежский, и Карамзин, и Менделеев, и Столыпин… Кстати говоря, я полагаю, что жизненный подвиг Карамзина есть образец патриотического служения России. Он сам о себе говорил так: «Может быть, я ошибаюсь, но совесть моя покойна: любезное Отечество ни в чём не упрекнёт меня. Я всегда был готов служить ему, сохраняя достоинство своего характера, за который ему ж обязан ответствовать: и что же? …меня не видали на поле сражения, ни в советах государственных; зная, однако, что я не трус и не ленивец, говорю самому себе: “Так Богу было угодно”, и, не доводя до смешного гордости своими литературными занятиями, без стыда вижу себя среди наших генералов и министров». В своих литературных занятиях, в написании «Истории» он видел своё патриотическое служение. Если понимать патриотическое служение именно так, то я думаю, что в этом не только нет ничего зазорного, но оно крайне почётно.

    А.Б. К вопросу о Карамзине. Он всегда отмечал, что для него чрезвычайно важны нравственные аспекты истории, моральная оценка событий, поступков исторических деятелей — он именно на этом делал акцент. И Ключевский был не только психологичен, но и моралистичен, то есть оценочен. Нынешние идеологи, концептуальщики всё время подчеркивают, что в истории надо искать позитивные примеры, плохое как бы убирать в тень, а хорошее вытаскивать на свет. Многие учителя отмечают, что в пособии для учителей Филиппова и учебниках Чубарьяна—Данилова недостаточно говорится о негативных сторонах нашей истории, которые, на мой взгляд, не менее важны, чем позитивные, потому что из этого извлекаются уроки.

    Как вы относитесь к такой чёрно-белой трактовке подхода к истории, притом, что белый цвет должен превалировать?

    А.С. Я вообще-то к чёрно-белой трактовке отношусь плохо, потому что историю нельзя загонять в схемы, мы это прекрасно знаем. В этой связи я хотел бы процитировать высказывание методиста Андрея Иоффе, которое он сделал недавно на региональной учительской конференции в Подмосковье: «К государству нужно относиться, как к семье. Детям не нужно знать о некоторых проблемах, которые существуют в семье. Ведь мы хотим её сохранить, а есть силы, которые хотят её разрушить».

    Мне кажется, это очень знаковое для нынешнего направления умов некоторых методистов и патентованных историков высказывание. Но мы-то прекрасно знаем, что если родители в семье что-то скрывают от детей и не дают в какие-то моменты соответствующие трактовки тех или иных проблем, то ребёнок обязательно всё это узнает от злой тёти у подъезда или от хулиганов на улице, и это, несомненно, нанесёт ему серьёзную психическую травму. Лучше, чтобы сами родители рассказали ему о семейных сложностях так, как они считают нужным. Точно также и в преподавании истории. Дети всё равно узнают о сложных и негативных сюжетах, но в другой, скажем так, недружественной трактовке, и это травмирующее впечатление останется у них на всю жизнь.

    Возвращаюсь к Карамзину. Карамзин, а вместе с ним и Соловьёв, и Ключевский, и Костомаров — не боялись писать обо всём в русской истории, причём достаточно критически оценивая ту или иную эпоху или деяния отдельных правителей, потому что под ними была почва, твёрдая нравственная основа, которая позволяла им давать трактовку любому «негативу», существующему, кстати, в любой национальной истории. Видите ли, они понимали, что наша история освещается неким высшим светом, в данном случае, чтобы всем было понятно, будем говорить о свете нравственности, и любой человек, любой государственный деятель не свободен от этой «подсветки», это как бы действующее магнитное поле, оно невидимо, но оно есть.

    И когда историк (а вместе с ним читатель) постигает это, входит в это поле, то ему не страшно рассказывать о чём-нибудь негативном.

    А вот если этого поля нет, как в современном российском обществе, где нравственность на нуле, когда выкорчевана была самая первооснова нравственности, тогда надо объяснять элементарные вещи, тогда, конечно, любая негативная информация может причинить вред или, как говорили в советские времена, «вызвать неконтролируемые ассоциации». Вот в чём проблема. Поэтому уроки истории должны воссоздавать это нравственное поле. И об этом, мне кажется, не следует забывать никому — в первую очередь, нашим «концептуальщикам».

    А.Б. То есть не надо забывать, что этот предмет единственный, который впрямую занимается воспитанием, воспитанием гражданского и патриотического сознания в том широком смысле, о котором мы в данном случае говорим.

    Сейчас очень много рассуждают об усилении государственной роли в деле воспитания — не кажется ли вам, что здесь присутствует некая опасность. Ведь очевидно, что государство само по себе не самоценно. Всё зависит от того, какое это государство и каковы эти государственные интересы. Русь Ивана Грозного, Россия Александра II, СССР Сталина — это разные государства.

    При Сталине, кстати, и вырабатывалась единая точка зрения, но к чему это привело?.. К тому, что в буквальном смысле шаг в сторону от единственно верной идеологии карался расстрелом. Во времена нацистской Германии также исповедовалась единственная идеология. Я всегда в таких случаях вспоминаю «Семью Опперман» Фейхтвангера, когда гимназисту Бертольду дважды пришлось переписывать свой реферат, сначала у преподавателя старой республики, потом у учителя-нациста, и чем это для него закончилось: умный, хороший, здравый мальчик, который привык относиться к своей истории критически и патриотично, в жесточайших условиях идеологического прессинга покончил жизнь самоубийством.

    Всё время говорят о приоритете государства, об усилении его роли, его доли участия в нашей жизни, в образовании, и меня это смущает. А вас?

    А.С. В первую очередь я хочу сказать по поводу жёстких образовательных стандартов. Может показаться странным, но я их сторонник. Причём сторонник жёстких единообразных стандартов. Сейчас политика в области стандартизации образования проводится недостаточно, хотя, в принципе, при всех отклонениях, на мой взгляд, направление в целом выбрано правильное. Но стандарт не может касаться воспитательной функции. Вернее, можно определить, что мы хотим получить «на выходе», но воспитание слишком личностное, я бы сказал, интимное дело, и нельзя прописать, какие понятия учитель должен воспитывать именно таким образом, а не другим. Здесь речь идёт о творчестве, где главную роль играет личность учителя. А эта последняя стандартизации уже поддаётся трудно.

    То же и с патриотизмом. Патриотизм по стандарту! Что может быть гаже!

    Россия всегда была страной сильного самодостаточного государства. И патриотизм у нас всегда был и остаётся государственным. С этим приходится считаться как с непреложным фактом нашей истории и действительности. Но тем не менее в дореволюционной России это было государство, умерявшееся определёнными нравственными и религиозными принципами. В России Романовых действовали неписаные правила для самодержца — что можно, а что нельзя ни при каких обстоятельствах, хотя, может, в законах об этом и не говорилось и конституции не существовало. Так что самодержец был ограничен нравственными, религиозными рамками. И когда эти рамки разрушались намеренно, и государство выходило за свои пределы, то и современники, и историки об этом знали.

    Вот вы привели пример из Фейхтвангера. Этот писатель известен не только своими романами, но и книгой «Москва, 1937», где он восторженно отозвался о СССР и Сталине. И сегодня, 70 лет спустя, мы всё ещё не можем прийти к единому мнению, чем же был этот год, да и весь XX в. для России. И когда речь заходит о том, что вот, мол, история — наука неточная, зависящая от воли и желания очередного начальства, то молчаливо подразумевается, что речь идёт об истории ХХ в. Все копья ломаются именно по этому поводу.

    Как преподносить школьникам эту историю? Как говорить о патриотизме, о патриотическом служении применительно к Отечественной истории ХХ в.?

    Я думаю, что это сложная материя, потому что негатива в ХХ в. было более чем достаточно. Мне кажется, что здесь нужно вырабатывать некие согласованные позиции. Не спущенные сверху, а согласованные внутри и экспертного, и учительского сообщества. Если будут такие согласованные позиции, значит, будет некая платформа для национального консенсуса. Нужно согласиться и признать, причём на самом высоком уровне, что ХХ в. был веком не торжества государства или государственности, а веком национальной катастрофы для России, которую она пережила с катастрофически большими потерями, но всё же пережила и дала очень много героев и на военном поприще, во время войны, и на поприще противостояния тоталитаризму.

    В конце сентября в Государственном Историческом музее открылась выставка, посвящённая Новомученикам и исповедникам Российским. Вот там и заключена, на мой взгляд, основа для воспитания гражданственности.

    Повторяю, нужно открыто признать, что это был век национальной катастрофы, и открыто говорить о том, что сталинское государство было преступным, и хотя, конечно, сумело сплотить народ во время войны, но суть его оставалась неизменной. И когда президент Путин говорит о том, что где-то ещё пострашнее было, что мы (т.е. СССР) не поливали химикатами тысячи километров, у нас не было нацизма, то эти слова не должны восприниматься как шутка. Действительно, американские бомбардировки японских городов, сожжённые напалмом деревни Вьетнама — чудовищны, но не будем забывать, что это были военные преступления, это было во время войны, а то, что происходило у нас в XX в. — тотальное уничтожение крестьянства, интеллигенции, духовенства, военных, создание армии дешёвой рабочей силы в ГУЛАГе — совершалось против своего народа, и не во время войны, а в мирное время, когда на нас никто не нападал.

    Именно эти государственные преступления не могут быть оправданы ничем. В этом и заключается покаяние, т.е. нельзя государственными интересами оправдывать массовые преступления.

    А.Б. Как раз покаяние и является сегодня раздражающим многих словом. Как только говорится о покаянии, возникает агрессивная реакция. Человек, требующий покаяния — якобы не патриот. Человек, требующий покаяния, как будто навязывает русскому народу чувство вины. Об этом, кстати, говорил президент Путин.

    Хватит покаяния — требуют многие. Но после этого требования почему-то сразу начинают вспоминать, что при Сталине преступности всё-таки почти не было, а при Гитлере строились прекрасные автобаны, не было безработицы, что репрессии были не такими массовыми, как писал Солженицын, к тому же среди арестованных действительно были виновные, что издержки всегда есть, мы их не оправдываем, но…

    Ох, уж это «но» после «правильных слов» — после него всё и начинается, да так, что и не помнишь, что было перед «но».

    И в итоге получается, да, была жёсткая, даже жестокая политика советского государства перед войной, но без неё мы не построили бы материально-техническую базу, проиграли бы на войне и стали бы рабами. Да, была несвобода, но это лучше, чем иноземная оккупация.

    Вся негативная история становится одной большой размытой издержкой. Вместо того, чтобы эту «издержку» признать и всё-таки покаяться, потому что такая издержка чаще всего стоит всего остального позитива, — нам говорят, что воспитывать надо на положительных примерах, а с негативом мы будем взваливать на себя непомерное чувство вины. Мне же кажется, что без покаяния не может быть истинного познания себя и своей истории, своего рода очищения. Как вы считаете?

    А.С. Дело здесь, как я думаю, вот в чём. Многие по-разному понимают слово «покаяние». Не будем забывать, что 1990-е гг. были десятилетием невиданного национального унижения для России, и когда говорят о покаянии, то автоматически подразумевают под этим, что нужно по-прежнему продолжать ту самую политику, которая существовала в 1990-е гг. Это воспринимается всеми очень болезненно, и когда президент говорит, что надо с этим покончить, и нельзя, чтобы нам извне навязывали чувство вины, в этом смысле я могу с ним согласиться. Но вот какая штука: покаяние — не означает унижение. Каяться — не значит унижаться. Происходит подмена понятий. Вообще унижение человека, народа воспринимается крайне болезненно, когда забываются национальные достижения.

    Но давайте не будем спешить и вдумаемся в этот термин: покаяние — это перевод греческого слова metanoia, что означает «изменение», «перемену», т.е. мы должны войти в такое внутреннее состояние, которое приведёт нас к кардинальным внутренним переменам. Мы должны понять, чт? с нами произошло, и сделать всё, чтобы этого не допустить вновь, понять глубинные причины случившегося. Это не значит, что мы должны унижаться перед кем-нибудь, мы ведь не хуже других. Мы остаёмся такими же, за нами великая история XIX и ХХ столетий. Вот на эту подмену не надо ловиться, здесь есть некий лукавый крючок.

    Во многих школах существуют музеи боевой славы, где рассказывают о войне, о ветеранах, но почему-то я редко слышу о школьных музеях, связанных с репрессиями. А ведь в каждом российском регионе, области, городе, селе, в каждой семье кто-то пострадал. В Германии есть Бухенвальд, в Австрии — Маутхаузен, в Польше — Освенцим, это места массового паломничества, куда водят школьников, детей для того, чтобы они посмотрели, что такое нацизм. В России удивительное дело — всего этого нет! Хотя Россия пострадала не меньше от своего тоталитарного прошлого. Жертв у нас тоже не меньше, чем у нацистской Германии. Практически на всю громадную Россию у нас только один мемориал — «Бутовский полигон» в черте современной Москвы, а также территория вблизи совхоза «Коммунарка», которые принадлежат Русской православной церкви. А вы знаете, что несколько лет назад кости расстрелянных были найдены в подвале старого здания Верховного суда СССР на Поварской улице? Но до сих пор ни одно из этих мест массовых захоронений не исследовалось, перезахоронения останков погибших не проводились. На пяти официально признанных местах захоронений стоят где крест, где камень, где плита, но установлены они отнюдь не государством, а общественниками. Государство пока в покаянных мероприятиях никак не участвует. Так вот мне думается, что патриотическое воспитание, если использовать выражения официальных документов, должно быть обеспечено не только ресурсами национальной гордости и державности, но и ресурсом покаяния. Потому что без этого последнего невозможно правдивое и не травмирующее воспитание историей.

    TopList