© Данная статья была опубликована в № 20/2007 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 20/2007
  • Гражданин Николай Романов и дворник Митрошка

     

    ГРАЖДАНИН НИКОЛАЙ РОМАНОВ
    И ДВОРНИК МИТРОШКА

    Материалы на с. 6—25 рекомендуются для подготовки уроков по теме
    «Россия: от февраля к октябрю 1917 г.». 9, 11 классы

    Сатира в 1917 году

    О сколько-нибудь острой легальной сатире в предфевральские дни 1917 г. не приходилось и думать. Это и понятно: шла Первая мировая война. Сатиру заменила юмористика. Журналы, наиболее крамольные, и те вынуждены были ограничиваться фотографиями коров, «которых Марков-2 (черносотенец — Ред.) пишет через ять», карикатурами на тёщ, равносильных железнодорожной катастрофе, и дружескими советами читателю:

    К телефонным проводам
    Никогда, господа,
    не пускайте лишних дам!..*


    * Как этот, так и дальнейшие примеры подцензурной сатиры приводятся из «Бича», «Будильника» и «Нового Сатирикона» за январь—февраль 1917 г.

    «О, сотоварищ по языку! Есть у вас выход, какого не может быть проще: пусть Дума, забывая тоску, говорит отныне о тёще», — советовал депутатам Государственной Думы, речи которых исказила цензура, московский «Будильник» в номере от 26 февраля 1917 г.

    Загнанные в узкие рамки семейно-обывательских вопросов, журналы могли лишь сообщать читателю, что «в следующем номере НЕ будут напечатаны фельетоны и стихи, иллюстрированные лучшими карикатуристами на темы о:

    а) внутренней политике,

    б) продовольственном вопросе,

    в) цензуре, и другой злободневный материал.

    По независящим от неё обстоятельствам, редакция просит считать злободневным, полным общественного интереса и значения старый фельетон одного из сотрудников о рыбной ловле и других развлечениях»... — и продолжали печатать «руководства о трамвае и вообще», пословицы о проблемах с продовольствием, стихи о том, что «брюква правит бал». Всё это перемежалось с карикатурами на черносотенных гласных или даже на самого городского голову (которому «кухарка приносила столько продуктов на дом, что даже некогда было подумать о дороговизне»).

    В первый месяц после Февральской революции редакторы юмористических журналов с удовольствием печатали сообщения о том, какие, мол, бесстрашные рисунки отсылали они ещё так недавно в цензуру. Задним числом припоминались и Таврический дворец (в нём размещалась Государственная Дума), в котором «выход и спасение», и сам «Сатирикон», грызущий цензорские карандаши с предупреждением: «Терпение, читатель! Ещё недолго осталось ждать!» Приветствовалось всё, что могло свидетельствовать об их «подпольном стаже».

    На деле же перед читателем мелькали всё те же «тёщины языки» юмористической литературы, например: «Молодой Рабинович ушёл от папы и мамы за два года почти до появления усов», — сообщал «Сатирикон» в последнем подцензурном номере, помеченном 2 марта 1917 г. Сдабривались эти строчки остротами про «летний спорт»: «— Знаете, m-elle, я совсем научился ходить на лыжах. Только снег мешает...»

    Лишь немногие сатирики ухитрялись подняться над этим примитивно-житейским уровнем. И если «Новый Сатирикон», «Стрекоза» и им подобные приберегли весь свой «прогрессивный» пыл до бесцензурных дней, то такие журналы, как «Бич» и «Будильник», всё же пытались вырваться из привычной тематики тех дней. Нет-нет, а в них проскальзывали вещи, говорящие о более серьёзных материях, чем усы молодого Рабиновича.

    26 февраля, в тот день, когда десятки тысяч питерских рабочих вышли на улицу, а председатель Думы М.В.Родзянко телеграфировал царю о необходимости создания нового кабинета, газета «Бич» опубликовала сатирический рисунок, изображавший длинный ряд строчащих бюрократов, снабжая это подписью: «На Шипке всё спокойно...». А накануне в том же журнале Василий Князев напечатал аллегорическое стихотворение: «Зима не вечна...», сопровождая его колкой эпиграммой о «распутице»:

    Чёрный шут попал в божки...

    И не вина, конечно, этих журналов, что «распутица» слишком редко проникала на их страницы, с трудом прорываясь сквозь проволочные заграждения военной цензуры. Ибо острить, конечно, дозволялось, но делать это нужно было так, по словам Салтыкова-Щедрина, чтобы «дураку было смешно, сукину сыну не обидно». А как не обидеть, если даже слово «дурак» цензор относил на счёт А.Д.Протопопова, бывшего в декабре 1916 — феврале 1917 г. министром внутренних дел (например, в январском номере «Сатирикона» было вычеркнуто из подписи к шаржу Амфитеатрова «Может много вреда принести неосторожному дураку» последнее слово, усмотрев в том — и справедливо — намёк на Протопопова).

    Или, вот ещё пример, антивоенная басня Демьяна Бедного «Пушки и соха» смогла увидеть свет лишь в одном из скромнейших ...кооперативных журналов, а в газете она перепечатывалась в отделе сельскохозяйственных орудий.

    «Новый Cатирикон». № 12, март 1917 г.
    «Новый Cатирикон». № 12, март 1917 г.
    «Новый Cатирикон». № 12, март 1917 г.

    Подобные произведения, умело балансировавшие на границе дозволенного и неизменно бившие в корень событий, стихотворения Д.Бедного, С.Басова и некоторых других были, пожалуй, наиболее сильными и острыми в сатирической литературе того периода. Однако, их насчитывалось немного. Читатель требовал большего. Многих не удовлетворял и тот «эзоповский язык», к которому прибегали авторы.

    Д.Моор
    Д.Моор

    Условия цензурной гласности не позволяли развернуться оппозиционным настроениям, и это, естественно, привело к бурному росту нелегальной, устной, подпольной сатирической литературы. От острой народной частушки («Царь посеял чечевицу, а царица виноград, царь продал всю Россию, а царица Петроград») до салонной, аристократической эпиграммы («Теперь я вас предупреждаю, военного министра пост займёт, как я наверно знаю, преосвященный Феогност») и обывательского анекдота — таков её огромный диапазон.

    Газета «Свободные мысли» (№ 2 от 14 марта 1917 г.) писала, что в мартовские дни 1917 г. при обыске в кабинете директора департамента полиции была найдена целая серия (как русских, так и иностранных) открыток, «ниспровергавших существующий порядок». На одной из них изображён государь Николай II у проруби, из которой торчит голова Распутина. И подпись: «Не будет ли каких-нибудь приказаний?»

    На другой — императрица переговаривается по телефону с Вильгельмом II.

    Столь же откровенны были и анекдоты, широко распространённые на фронте и в тылу:

    — Кто кредитоспособнее — Николай II или Вильгельм?

    — Конечно, Николай II. Он что ни возьмёт, всё отдаст...

    Журнал «Будильник» издания 1917 г.
    Журнал «Будильник»
    издания 1917 г.

    «Возьмите вашу корону, гражданин. Она не нужна больше России!» — этими словами «приветствовал» Николая II карикатурист Д.Моор в марте 1917 г. в первом свободном номере «Будильника». И, естественно, первые дни «свободы» были днями дружного и радостного обличения «господ Обмановых», олицетворявших для читательской массы старорежимный уклад.

    Вслед за журналами, на все лады склонявшими грехи особ «григорианского (от Григория Распутина) вероисповедания («Новый Сатирикон». 1917. № 12)», на улицу хлынул мутный поток дешёвой обличительной литературы, протаскивавшей, кстати, сплошь и рядом под удобным «бичующим пороки» предлогом откровенную порнографию.

    «Сказка о царе-дураке, о царице-блуднице и Гришке-распутной шишке», «Весёлая книжка про любовные делишки конокрада Гришки», «Царский клоповник», «Сказка о царских министрах и жульничествах быстрых», «Акафист царю Николашке», «Загробный Гришки Распутина высочайший манифест», «Акафист Гришке Распутину», «Тёмные сны в царском дворце», «Похождения Распутина», «Дневник Распутина», «Раёшник, как царь и министры Россию продавали», «Царские амуры», «Тайные похождения Алисы», «Любовник гвардеец Орлов», «Ника-милуша и Гриша», «В сетях дьявола», «Ликвидация торгового дома “Николай II и К°”», «Песнь тройке окаянной», «Царские холопы», «Гришка в аду», «Тайны охранки», «Тайны дома Романовых», «Тайна рождения б. наследника и придворная камарилья», «Любовные похождения и придворная камарилья», «Любовные похождения Н.Романова», «Сказка про царя Николашку и танцовщицу Машеньку» — это лишь незначительная часть той специфической литературы, которая заполнила рынок.

    Дело было в Петрограде,
    Дело скверное, друзья!
    Не угодно ль в серенаде
    Вспомнить люты времена —

    подпевал из Воронежа «гражданин Лев Гольдман», используя известное «Дело было под Полтавой».

    И в ответ ему десятки петроградских борзописцев — Бываловых, Херсонских и др. — обличали Дом Романовых, на все лады рассказывая, как:

    Праздно, весело в столице
    Николай живёт с царицей.
    Есть у них уж и приплод:
    Сын наследничек растёт
    (Говорят, не от царя,
    И, должно, не мелют зря).
    Кроме сына есть и дочки,
    Что лазоревы цветочки,
    А всего-то пять ребят,
    По-немецки все пищат...

    (Грекадер Тарас. Русская история в стихах //
    «Сеятель», 1917)

    От этой трёхкопеечной литературы, мимо которой исследователь нравов и общественных настроений всё-таки пройти не может, ибо она была востребована громаднейшим количеством грамотного и полуграмотного населения России, мало чем отличалась и сатира большинства как новорождённых, так и старых журналов:

    Смеются над тобой до колик,
    Царь вешатель, кретин и алкоголик!
    Я дочь Германии, любимица Вильгельма,
    В делах шпионских первая я шельма.
    Вдова Распутина, супруга идиота,
    Я шлю Германии сочувственные ноты.

    * * *

    Николаша-дурачок,
    Без характерца,
    Нелюдимка, чудачок
    Слабоумненький...

    Эти поэтические «перлы» взяты из «Стрекозы» и «Всемирных юмористов», одновременно начавших печатать порнографические романы «Любовник императрицы», «Тайна дома» и т.д. («Стрекоза». № 19; «Всемирный юмор». № 16).

    Так разнузданно провели первый месяц свободы русские юмористические журналы. Свергли уже свергнутого царя, клеймили уже заклеймённых царских министров и рассчитывались с уже получившими расчёт царскими цензорами — справедливо подметил один из тогдашних журналов «Пулемёт» (№ 9):

    — Романовы свергнуты, городовых не видно, а посему не спеть ли в тысячный раз —

    — Надо Алисе

    Ехать назад!..

    Адрес для писем
    «Гессен-Дармштадт!»
    Фрау Алиса
    Едет «нах Рейн»,
    Фрау Алиса
    Ауфвидерзейн!

    («Синий журнал». 1917. № 11)

    А.А.Радаков. Самодержавный строй. 1917 г.
    А.А.Радаков.
    Самодержавный строй.
    1917 г.

    Время, однако, шло, и чем решительнее разворачивались события, тем становилось очевиднее, что революция только начинается и никакие компромиссы с буржуазией, никакие заигрывания соглашателей-социалистов с «конституционными демократами» не могут её остановить.

    В каком же состоянии застало это движение так называемые «лучшие силы» русской сатирической литературы? Да, пожалуй, в том же, в каком они находились ещё за сорок лет до февральских дней 1917 г., когда Ф.М.Достоевский мог с полным правом указывать, что «сатира наша, как ни блестяща, страдает некоторой неопределённостью. Положительно нельзя сказать иногда, что хотелось сказать нашей сатире. Так и кажется, что у ней самой нет никакой подкладки, чему она сама-то верит? Во имя чего обличает? Это как будто тонет во мраке неизвестности. Нельзя никак узнать, что сама она считает хорошим».

    «Я хочу остаться тем, чем был доселе: вольных рифм крутить беспечно карусель, мысли буйные ловить, низать и вить, и смеяться, и брыкаться, и язвить. Без принципов, без наказов, без программ, строить, рожи всем учёным докторам, умных Авторов надрывно скучных “Вех” поднимать неукоснительно на смех. И кричать на них “Ату! Ату! Ату!” И ловить на эпиграмму на лету!» («Бич». 1917. № 16) — вот та программа-максимум, которую развёртывали перед читателями поэты-сатирики. Революция, однако, предъявляла к ним несколько большие требования, чем эта беззаботная словесная карусель «без принципов, без наказов, без программ...».

    И естественно, что перед этими требованиями, чётко и безоговорочно сформулированными, большинство сатириков, привыкших к поверхностному и, по существу, ни к чему не обязывающему «оппозиционерству», растерялось — на одном хихиканьи да площадном балагурстве политического капитала не приобрести.

    Основными представителями сатирического жанра были петроградские журналы «Бич» и «Новый Сатирикон». Объединявшие лучшие силы дореволюционной сатиры и графики, они с наибольшей последовательностью отражали все оттенки политических симпатий (или, вернее, антипатий) «интеллигентного читателя», т.е. обывателя.

    Тот круг идей, которыми питались эти журналы, был довольно ограничен, но в то же время основывался на здравом смысле. Это — «война до победного конца», «твёрдое правительство», «сытый быт» и «никаких Советов»! И, сообразно этому, в «Биче» и «Новом сатириконе» выставляли «на позор» солдат, сдавших немцам Ригу, рабочие Советы рисовали в виде «пришедшего хама», а правительство Керенского всемерно укоряли за мягкотелость.

    Когда 30 апреля А.И.Гучков был вынужден оставить пост военного министра (в письме к главе Временного правительства Г.Е.Львову он отмечал, что не может больше разделять ответственность «за тот тяжкий грех, который творится в отношении Родины»), в «Биче» укорили его в недостатке «самоотверженности»:

    ...лёг на бархатную травку
    И поспешил подать в отставку,
    Чтоб избежать подобным родом
    Ответственности пред народом.

    («Бич». 1917. № 19)

    Если в мартовские дни 1917 г. вождь кадетов П.Н.Милюков был объектом непрерывного хихиканья, то в сентябре те же самые сатириконцы констатировали, что:

    ...Рвётся сердце на части
    И губы рождают слово:
    — Господи! Призови к власти
    Раба твоего Милюкова.

    («Журнал журналов». 1917. № 30—31)

    И, совершенно естественно, что генерал Корнилов, символ «твёрдой власти», пользовался неустанной, хотя и искусно замаскированной поддержкой сатирических журналов (например, «Бич» за июль—август 1917 г.).

    В этих целях было даже затеяно издание памфлетов под названием «Эшафот» (при «Новом Сатириконе»): «“Эшафот” выходит в дни именин глупости и бесчестия» — значилось в заголовке («Эшафот». 1917. № 1, 2, 3).

    Так оно и выходило…

    Но всё же сатирические журналы той поры не могли встать вровень с событиями, их сатирические обличения были мелки и часто безвкусны и неумны, всё время сбиваясь на несущественные частности.

    На что уж антибольшевистское и вполне «эшафотски» настроенное «Русское богатство», но и оно, давая отзыв об одном из сборников таких памфлетов («Красный репейник»), вынуждено было признать: «Вулкан, изрыгающий вату!», «Всё это было бы хорошо, если бы не было облечено в безвкусно визгливую форму...» («Русское богатство». 1917. № 17).

    «Памфлеты в моде, памфлеты пишут, их издают и не читают», — недоумевает в газете «Вольность» редактор «Эшафота» Пётр Нильский. И спешит объяснить: «Современный читатель утомлён... Сам беспафосный, он не верит ни в какой пафос. У русского читателя вынута душа... Где работает пулемёт, сатирик смолкает...» («Вольность». 1917. № 12).

    Фразёрство подобной публицистики было особенно заметно в «Пулемёте». Его политическая вера была шатка и расплывчата. В мае–июне 1917 г. он сквозь проклятия «революционерам» пытался петь славословия Керенскому, возглавлявшему, по мнению редакции, «правительство величайшего подвига, величайшей признательности и благодарности».

    На перегоне между «сатирой» и порнографической литературой стояли и многочисленные юмористические журналы — «Стрекоза», «Всемирный юмор», «Весельчак», «Фарс» и др. — специализировавшиеся на семейно-винно-альковных темах. Политики они касались только под таким углом зрения. Тупое издевательство над Романовыми и большевиками, да остроты подобные этой — «У тебя пять любовников. Мне эта “директория” совсем не нравится» («Стрекоза», 1917. № 37) — вот, в сущности, и весь незамысловатый «политический» репертуар этих журналов.

    «Пулемёт». № 4, 1917 г.
    «Пулемёт». № 4, 1917 г.

    Наибольшую последовательность в утверждении каких-то определённых политических принципов обнаружили «Трепачи». Из всех сатирических журналов они, да и другие «правые» издания — «Пугач», «Тачка», «Живое слово», «Маленькая газета» — были наиболее принципиальными. Они-то знали, чего хотели и постоянно напоминали читателю о «добром, старом, православном прошлом».

    Единственным пунктом, в котором с исключительным единодушием и откровенностью сходились решительно все сатирические издания того времени, был вопрос о большевиках. Сбиваясь в мелочах, путаясь в частностях, сатирики справедливо почуяли в них действительных врагов. На это наконец-то у них дальновидности хватило.

    Вот, например, известный факт — проезд политических эмигрантов, среди которых были и большевики, через германскую территорию. Информация о «немецких деньгах» большевиков постоянно пережёвывалась в жёлтой печати с первых же апрельских дней. От сравнительно «миролюбивых» описаний приезда Ленина в Питер:

    В руку Кайзеру играя,
    Неожиданно на сцене,
    Появился русский Ленин,
    Очень добрый большевик.

    («Барабан». 1917. № 8) —

    они тотчас же перешли к точным выкладкам и вычислениям, сколько именно сребреников получили большевики от Вильгельма II.

    «Неделя прошлая была кровавая, неуклюжая и корявая — Вильгельм шпиков своих возьми да и науськай...» — так объяснялись в «Трепаче» (№ 14) причины массового движения рабочих, солдат и матросов в июле 1917 г.

    Необходимо при этом отметить, что политическая обстановка первых дней и месяцев Февральской революции содействовала этой кампании.

    «Бич». № 31, август 1917 г.
    «Бич». № 31, август 1917 г.

    В ожидании же тех дней, когда история покажет, кто прав и кто виноват, кто искренен и кто продажен, сатирическая печать всячески пыталась поддеть большевиков. «Или мы, или немцы и те, кто с ними» — писал В.Л.Бурцев в «Общем деле», печатая списки «германских шпионов» — от Ленина до Максима Горького включительно.

    По небу полуночи Ленин летел
    И песню анархии пел...

    * * *

    Ленин — мать всех пороков...

    * * *

    Не так страшен Вильгельм, как его малютки (то есть большевики. — Авт.)...

    Примерно так освещали большевиков и их лидера и «Пулемёт», и «Бич», и «Русская воля», и «Без лишних слов».

    Не удовлетворяясь «политическими разоблачениями», сатирики стремились бороться с ненавистными им большевиками и с этической стороны.

    «Я большевик и ничто уголовное мне не чуждо», — вот та характеристика большевика, которую давали перепуганному обывателю «сатириконцы».

    Беззастенчивый «Пулемёт» напечатал порнографическую поэму об Адаме, Еве, змее и осле. В ней рассказывалось о том, как Ева изменила Адаму с ослом и «от этой связи родился большевик». Цикл схожих с этим стихотворений «Об — извините — большевиках» — опубликовала «Свободная Россия», выходившая под лозунгом: «Граждане, берегите Керенского». «Пугач» ещё за три месяца до октябрьских событий прозорливо обнародовал полный список большевистского кабинета с «председателем совета министров и министром чужой собственности Лениным» во главе. («Пулемёт». № 9, 16; «Барабан». № 9; «Новый Сатирикон». № 43; «Свободная Россия». № 2).

    Но были журналисты-сатирики, выступавшие под знаменем так называемой «беспартийной демократии» или «беспартийной революционности». Это — В.Князев, Л.Бродаты, О.Л.Д’Ор (Оршер). Они испытывали стойкие симпатии к «левым». Многие поддерживали партию большевиков.

    Напряжённая борьба разгорелась, например, в «Биче» между пробольшевистски настроенными сатириками В.Князевым и А.Буховым, с одной стороны, и А.Амфитеатровым — с другой. Она закончилась уходом из журнала Князева и Бухова, являвшихся фактически организаторами издания. Однако и при Амфитеатрове идейная борьба в журнале не прекращалась. Несогласие с политическим курсом, заданным редактором, нет-нет да и проявлялось то в карикатурах В.Дени — ведущего художника «Бича», то в литературных произведениях других авторов. На два лагеря раскололся и «Новый Сатирикон» после прихода в него в качестве соредактора А.Аверченко. Откровенно антибольшевистской позиции А.Аверченко и др. здесь противостоял В.Князев, О.Л.Д’Ор и другие сатирики, критически относившиеся к внутренней и внешней политике Временного правительства.

    Аналогичная картина наблюдалась в самых разных изданиях — будь то предназначавшийся для обывателей «Трепач», возглавлявшийся Е.Венским, или солидно поставленный орган «обзоров и памфлетов» под названием «Журнал журналов», издававшийся и редактировавшийся И.Василевским (He-Буквой).

    Черты противоречивости и неопределённости идейных позиций журналистов-сатириков особенно ярко отразились в старейшем русском сатирико-юмористическом журнале «Будильник», издававшимся в Москве. Большевистским он всё же не стал. Его направление определял один из наиболее талантливых мастеров русской политической сатиры предреволюционной поры Д.С.Моор, который в советское время с полным правом именовался «Маяковским советской графики». В течение предшествующего Февральской революции десятилетия он фактически являлся идейным и художественным руководителем «Будильника» и уже тогда превратил его, несмотря на цензуру военного времени, в действенный орган антиправительственной сатиры. В февральские дни журнал приветствовал свержение самодержавия, воспевал революционный народ и завоёванные им демократические свободы, радовался пробуждению и росту политической активности масс. Меньше всего на его страницах — весёлого благодушия от падения старого режима.

    Мгновенно откликался он на первые мероприятия Временного правительства, его попытки привести народ к «успокоению» и «умиротворению» путём демагогических заверений, всякого рода посулов и лживых обещаний.

    Среди сатирических изданий 1917 г. «Будильник» как бы возглавлял мелкобуржуазную оппозицию новой власти. Сатирики «Будильника» порой уповали на порядочных и честных деятелей, которыми, по их мнению, надо было «укреплять» существующее правительство. Они считали возможным путём постоянного давления на него через Советы, контроля со стороны народа «повернуть это самое империалистическое правительство на путь добросовестного» служения интересам народа.

    В вопросе о войне многие из них стояли на позициях так называемого «добросовестного революционного оборончества». В то же время со страниц журнала часто раздавались антивоенные протесты, призывы к скорейшему прекращению войны.

    Д.С.Моор. Самсон в парикмахерской у товарища Далилы. Рисунок для журнала «Будильник». 1917 г.

    Д.С.Моор.
    Самсон в парикмахерской у товарища Далилы.
    Рисунок для журнала «Будильник». 1917 г.

    «Будильниковцы» не разделяли многих взглядов большевиков, не принимали они и критики в адрес соглашательских партий, считая, что это лишь ослабляет ряды «революционной демократии».

    В сатире «Тёмные силы» (1917. № 13) «Будильник» смеётся над буржуазными обывателями, которые пугают друг друга большевиками, как пресловутой букой пугали детей. В духе «буржуазно-колыбельной» песенки Демьяна Бедного, напечатанной в «Правде», написана сатирическая колыбельная Н.Фольбаума, опубликованная в № 17 «Будильника»:

    ... посмотри-ка, там, в углу
    Новый бука на полу.
    Лучше, миленький, не плачь,
    Красный бука, как кумач,
    Это грозный «большевик»,
    Он проглотит тебя вмиг —
    Там уж вой или не вой —
    Схватит восьмичасовой!
    Баю-баюшки баю.

    Для сатириков «Будильника» характерна ярко выраженная антибуржуазная направленность. С нескрываемой издёвкой пишут они о торгово-промышленном съезде, на котором буржуазия, обсуждая требования рабочих о 8-часовом рабочем дне, пришла к заключению, что этот вопрос можно решить лишь после войны на международном уровне (№ 14—15).

    «Бич». № 14, апрель 1917 г.
    «Бич». № 14, апрель 1917 г.

    Но стремительность происходящих событий вносила коррективы в позицию журнала. «Будильник» в последнем, сдвоенном номере, выпущенном вскоре после Октябрьского переворота, в отличие от «Нового Сатирикона», «Бича», «Пулемёта» и других антибольшевистских сатирических изданий открыто заявил о своей лояльности к новой власти. Но несмотря на такую лояльность, вскоре журнал «по техническим причинам» прекратил своё существование, основные его сотрудники во главе с Д.С.Моором (художники И.Малютин, Д.Мельников, К.Грус, А.Хвостов, литераторы Л.Митлицкий, Л.Никулин и др.) очень скоро стали активными агитаторами при большевиках. Однако не все сотрудники «Будильника» были в восторге от новых советских «свобод». Некоторые, во главе с И.Майоровым, Н.Фольбаумом, К.Милль-Полярным попытались возродить умерший «Будильник» в Иваново-Вознесенске, дав ему новое название «Пересмешник». Новое издание заняло открыто антисоветские позиции.

    Рассказывая о сатирических изданиях 1917 г., нельзя пройти и мимо политической сатиры самих большевиков. Последние прекрасно понимали и ценили силу смеха как острое орудие политической борьбы, как действенный способ уничтожения «классовых врагов».

    Большевистская «Правда» 1917 г. хорошо знала цену хлёсткого заголовка и каламбура. «“Заём свободы” — “Заём неволи”», «Предпарламент — бредпарламент», «Корнилится-керится» и т.д. — эти правдистские словечки, врезываясь в память, сыграли не меньшую роль, чем десятки агитационных брошюр.

    Послеиюльское «наведение порядка» Временным правительством сузило до чрезвычайности количество трибун большевистской сатиры. Достаточно указать, что за полгода (февраль–август) правительство закрыло 13 большевистских газет — петроградскую «Правду», кронштадский «Голос правды», ревельское «Утро России», минскую «Звезду», царицынскую «Борьбу», казанский «Рабочий», уральский «Пролетарий», рижскую «Окопную правду», питерскую «Солдатскую правду» и др.

    «Новый Сатирикон». № 18, 1917 г.
    «Новый Сатирикон». № 18, 1917 г.

    Тем временем всё явственнее приближалась национальная катастрофа. Даже записные зубоскалы из массовых изданий не могли не чувствовать этого. То, что понимали многие обыватели и немногие здравые политики, стало находить отражение и на страницах «демократической» прессы. Нужна была «сильная рука», чтобы остановить всеобщий развал и спасти страну.

    Поэтому чем ближе к Октябрю, тем всё более сближались позиции и оценки событий у «правых» «Трепачей» и «независимых» «Пулемётов». Тем острее стала грызть их страницы «тоска о твёрдой власти». Символом последней стал её исконный представитель — городовой.

    Городовой — вот истинный стержень сатирического кругозора тех месяцев.

    Воистину переживанье ново,

    В моём сознании нет городового —

    от этих февральских недоумений «сатириконцы» пришли к сознанию разительного «неудобства» нового переживания:

    Кричу: да здравствует свобода!
    Но всё ж хожу я сам не свой.
    Поймите вы — из обихода
    Совсем исчез городовой...

    * * *

    Флаги красные в столицах,
    Фанты алые в петлицах,
    А в душе, хоть плачь да вой,
    Да-с, в душе городовой!..
    И потому:
    О, появись, с багрово-красным ликом!..
    О, появись, блюстительный и строгий
    И р-распеки!...

    Городовой всё чаще и чаще стал проникать на страницы сатирических журналов, заполняя подчас целые номера. И уже трудно было сказать, всерьёз или в шутку так настойчиво и так любовно описывали там того, кто:

    Шумных улиц посреди,
    С палкой в вытянутой длани,
    С звучным словом звучной брани,
    С яркой бляхой на груди!

    Грани между страхом и издевательством были стёрты.

    А.Аверченко
    А.Аверченко

    В 1917 г. революция расколола русскую культуру на «белую» и «красную». «Белая» рассеялась в эмиграции: от Китая, Чехии, Германии до Франции, ставшей центром первого Русского зарубежья. «Красная» начала самоутверждаться на родной почве, отвергая исконные основы этой почвы — православие, державность, традиции русской классики.

    «Выволакивайте забившихся под Евангелие Толстых! // За ногу худую! // По камню бородой» — призывал в революционной горячке молодой Маяковский.

    В «красной» России остались Пантелеймон Романов, М.Зощенко, Д.Хармс.

    Не принявшие советской власти Тэффи, Саша Чёрный и Дон Аминадо оказались во Франции, где осело около 150 тыс. русских эмигрантов. Ненавидевший большевизм как личного врага Аркадий Аверченко поселился в Праге.

    Необходимо более подробно рассказать о петербургском журнале «Сатирикон» (1908–1918), с 1913 г. называвшемся «Новый Сатирикон». Это название взято от знаменитого древнеримского романа Петрония «Сатирикон» — пёстрого калейдоскопа эпохи Нерона, в котором жизненные подробности причудливо перемешаны с гротескными образами.

    Журнал возник на основе юмористического еженедельника «Стрекоза», где некогда первой юмореской стартовал молодойАнтоша Чехонте. Редактором и вдохновителем «Сатирикона» стал Аркадий Аверченко.

    А.Радаков. Сатириконцы в Европе. Издание Товарищества «Новый Сатирикон»
    А.Радаков.
    Сатириконцы в Европе.
    Издание Товарищества
    «Новый Сатирикон»

    Возможно, в благодарность за критику царской России на страницах этого издания Ленин поощрял выход в свет книг некоторых писателей-сатириконцев, в частности, того же Аверченко, и при новом режиме. Но кто же из сатириконцев мог тогда, до революции, предполагать, что после крушения монархии некоторые из них окажутся в изгнании, а иные чуть позже получат «точку пули в своём конце»?

    К 1917 г. в журнале нарастают ноты пессимизма. Революция не кажется сатириконовцам близкой. Мрачно пророчество Е.Венского в стихотворении «У разбитого корыта». «Революции не будет», — уверяет он, русская интеллигенция осталась у разбитого корыта, потому что, как пушкинская бабка в сказке, слишком много требовала. Нужно было удовлетвориться хотя бы «куцей» конституцией и не ждать большего...

    Любопытны «предсказания» Исидора Гуревича на новый год, помещённые в первом номере журнала за 1917 г. Заглядывая вперёд, он считает, что в феврале «торговцы маслом пожиреют. Сыру не будет ни со слезою, ни без слезы. Блины будут со слезой. В новом кабинете появится министр, который через 24 часа станет старым».

    Накануне Февральской революции в «Новом Сатириконе» до бесконечности варьируются успевшие всем надоесть темы: дороговизна, купцы-мародёры, трамвайные аварии, адюльтер.

    Без снисхождения оценил положение «Нового Сатирикона» в 1917 г. В.Волков. В стихотворении «На грани» он описал историю рождения «Сатирикона». «Три грациозных кавалера» — Аверченко, Радаков и Ремизов — были крёстными отцами нового журнала. Радостные, они «пошли с ним по дорогам», но «ребёнок» осчастливил мир «тупым и старым анекдотом». Даже когда не стало цензуры, и ничто уже не мешало критике, журнал не смог стать на уровень своего времени.

    К 1917 г. «Новый Сатирикон» окончательно потерял популярность. В 1917 г. врагами журнала стали не политические деятели, не провокаторы и урядники, и даже не «гниль аполлоновская». Одно только перечисление сатирических тем показывают, как измельчал журнал: он борется «со складами коньячными, с местами многозлачными, с кондуктором-грубияном, с кусакою-телятиной, с управскою разрухою, ...с недругом отечества — сословием кулачества, и с дворником Митрошкою, и с халтуристом-мошкою...»

    Творчество сатириконцев было ограниченным, они не сознавали, «во чьё имя-звание нужно строить новое здание». Политическое «многобожие» пагубно отразилось на жизни журнала в решающие дни Февраля 1917 г.

    «Новый Сатирикон». № 16, май 1917 г.
    «Новый Сатирикон». № 16, май 1917 г.

    Эти события «Новый Сатирикон» восторженно приветствовал: на его обложке появился девиз «Да здравствует республика!».

    Первый номер «Нового Сатирикона», вышедший после Февральской революции, делался на квартире у Максима Горького. Сатириконцы выпустили «боевое» приложение; уже упоминавшийся «Эшафот», в котором печатались памфлеты.

    В первом номере «Эшафота» редакция заявила: «Здесь будут гильотинированы политические шулеры и проходимцы, и ещё те олухи, которые из всех частей человеческой и грамматической речи знают только “притяжательное”...“моё”.., мы свободны!

    И мы не хотим ни иронии, ни лукавства — ибо мы не забавляемся, а враждуем.

    Так будем же до конца искренни, но до конца беспощадны!» («Эшафот». 1917. № 1, с. 2).

    Освобождённые от цензуры сатириконцы возрождают политическую сатиру. Журнал на какой-то период приобретает давно утраченную боевитость. В «Новом Сатириконе» появляются шаржированные портреты царя и царицы, Григория Распутина, министров — Сухомлинова, Протопопова и др.

    А.Аверченко высмеял царя Николая II в рассказе «Новый Нестор-летописец». Темой рассказа послужило газетное сообщение о том, что царь в заточении пишет воспоминания. «Помогая» ему, Аверченко описывает первые дни Февральской революции. По его словам, после отречения Николая II «народ и армия, конечно, впали в уныние: в знак траура надели красные повязки и играли похоронный марш “марсельезу”» («Новый Сатирикон». 1917. № 13, с. 4).

    Примечательна карикатура А.Радакова «Конец древа Романовых». Николай II сокрушённо наблюдает, как рушится вековое генеалогическое древо Романовых. Оно не выдержало тяжести, т.к. на всех ветвях дерева — повешенные. Под рисунком надпись: «Александр III: Эх, Коля, Коля! Брал бы ты с меня пример: я понемногу вешал, а ты вот навесил сразу, дерево и не выдержало». («Новый Сатирикон. 1917. № 16, с. 12).

    «Нагайкой» смеха «Новый Сатирикон» бичует старую власть, но делает это... задним числом. Больше всего сатириконцев пугает «диктатура народа», которую они полностью отождествляют с анархией. Правда, в первых мартовских номерах 1917 г. это ещё незаметно. Упоённый победой революции, журнал славит «его величество Народ». Вот стихотворение Красного «К родной Руси»:

    Свалилась власть, гнила и ржава,
    При ликованьи вешних струй...
    Гордись, мужицкая держава,
    И никого не коронуй!

    Забрось подальше трон и бармы,
    Дубинку плохо не клади, —
    Не то охранки и жандармы
    Опять повиснут на груди.

    * * *

    И пусть с семнадцатого года
    В веках царят из рода в род
    Его Величество Свобода,
    Его Величество Народ!

    Сатириконцы торжествуют, освободившись от цензуры, но торжество их какое-то неуверенное. Кажется, что они не рады своей свободе, почувствовали, что им сказать нечего. Характерно стихотворение «К музе»:

    Ты обезумела от счастья:
    Народ мечту твою свершил,
    И треск твердыни самовластья
    Тебя, как громом оглушил.

    Взгляни: народ, ликуя, плачет,
    Остался деспот без венца,
    И знамя красное маячит
    На выше Зимнего дворца.

    О, Муза яда и печали,
    Ты пела, цепи волоча,
    Чего же песни отзвучали,
    Когда не стало палача?

    Более того, восторженные ноты в журнале вскоре сменились озлобленными. В мае «Новый Сатирикон» уточняет свой девиз: «Да здравствует демократическая республика!».

    Начиная с № 21 «Новый Сатирикон» начинает активную антибольшевистскую кампанию, заявив о наступлении «лихолетья» и «пришествия Хама». Теперь он заговорит другим голосом, Обращаясь к России, поэт А.Рославлев уверял:

    Тебе пристал ошейник узкий
    И на задворках конура.
    Стыжусь сказать теперь: «Я русский»,
    И жаль, что русский был вчера.

    События Октября журнал встретил в штыки. Он объявил их торжеством «массократии» — разнузданной девки-улицы, которая скрыла за своей «измызганной спиной где-то восходящее и робко приостановившееся солнце» («Новый Сатирикон». 1918. № 3, с. 7).

    Первые послеоктябрьские номера журнала полны издевательскими выпадами против большевиков на тему о «раздетых людях и раздеваемой государственности», большевики приравниваются к уличным грабителям, и даже начинается тоска о твёрдой власти. Аверченко пишет рассказы о левых эсерах («Кнут без лошади»), о том, что такое профсоюз («Тонкая политика»), и, наконец, ироническое послание Ленину («Моя симпатия и моё сочувствие Ленину»).

    В 1917 г. в «Новом Сатириконе» опять появляется «тёща», но на сей раз её ведёт за руку пролетарий. Октябрьский номер журнала редакция «с глубокой злобой посвящает большевикам и интернационалистам». Один за другим выходят специальные выпуски «Нового Сатирикона»: «траурный», «исторический», «пролеткультовский», «марксистский», «голый» и т.д.

    В центре «голого» номера — кощунственное стихотворение Рославлева о России:

    Похабно равесёлая,
    Нечёсана, грязна,
    Стоит «Россия» голая
    У самого «окна».

    («Новый Сатирикон». 1918. № 14)

    Для большинства сатириков революция была именно «хаосом», непонятным и неведомо откуда налетевшим смерчем, перевернувшим их существование. Не сочувствуя новому строю, они либо ругались, либо пытались пересидеть неприятное для них время.

    Как уже говорилось, судьбы сатириконцев оказались разными. А.Аверченко, Саша Чёрный, П.Потёмкин, В.Горянский (Иванов), А.Бухов, Тэффи, С.Горный эмигрировали. Антипов, О.Л.Д’Ор, В.Князев, В.Воинов, Е.Венский, Гуревич, Ландау остались в России и стали сотрудничать с большевистской прессой.

    Александр РОМАНОВ,
    учитель истории

    TopList