© Данная статья была опубликована в № 19/2007 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 19/2007
  • Судьба моя — археология

    СУДЬБА МОЯ — АРХЕОЛОГИЯ

    Материал для рассказа о профессии археолога и об истории российской археологии.
    5—11 классы

    В старших классах средней школы судьба свела меня с пожилой, очень интересной женщиной-геологом. Она обладала значительными знаниями и в области археологии. А дело было так. Моя мама всю свою жизнь заведовала детскими садиками, и эта женщина была бабушкой одного из детсадовских ребят. Весной обычно родители и сотрудники выезжали готовить дачу к летнему переезду детей. С ними были и мы, дети сотрудников. Однажды все мы (преимущественно девочки) ринулись собирать цветы, а я вместе с группой ребят направилась раскапывать находившийся неподалёку склеп — усыпальницу одного немецкого барона XIX в. Склеп этот весь был завален мусором, но, как мы ни старались, довести работу до конца не смогли. Этот мой интерес женщина, о которой идёт речь, подметила (к сожалению, не помню её имени-отчества) и начала снабжать меня книгами по археологии — о Генрихе Шлимане, о Новгородской экспедиции. Всё это было мне очень интересно, и чем больше я читала эту литературу, тем сильнее росло во мне желание стать археологом.

    Алевтина Юшко, студентка МГУ им. М.В.Ломоносова. 1950-е гг.
    Алевтина Юшко,
    студентка МГУ
    им. М.В.Ломоносова.
    1950-е гг.

    В 1954 г. я окончила школу. С золотой медалью. В те годы действовало правило, согласно которому медалисты не должны были держать вступительных экзаменов, а лишь пройти собеседование. Случилось так, что беседовал со мной аспирант истфака, специалист по Гражданской войне, и мои познания в области археологии были ему совсем неинтересны, а Гражданскую войну я знала плохо. В общем, я поняла, что провалилась. Тогда я решила, что никуда больше поступать не буду, а поеду в экспедицию в Новгород. Многолетним начальником Новгородской экспедиции и одновременно деканом исторического факультета МГУ был Артемий Владимирович Арциховский. Когда я рассказала ему о себе и изложила свою просьбу, он резюмировал: «Да нет же, вы ещё такая молодая. В экспедицию вы всегда успеете. Поступайте на любой факультет, а потом переведётесь к нам». У Артемия Владимировича была удивительная манера говорить: он проглатывал многие буквы в словах, поэтому не всегда можно было понять его речь. Но зато он обладал феноменальной памятью. Рассказывают, что во время Великой Отечественной войны в процессе переезда университета, кажется, в Ташкент, были утрачены многие документы, и Артемий Владимирович вспоминал фамилии и оценки почти всех студентов, у которых он принимал экзамены.

    Я последовала совету Артемия Владимировича. Оказалось, что меньше всего заявлений было подано на юридический факультет, поскольку в этот год соединили юридический факультет университета и юридический институт, в силу чего на первый курс юрфака должны были принять 500 человек. Помню, что на этом собеседовании, которое проводила представительная комиссия, мне было задано всего два вопроса: «Далеко ли ездить на занятия в университет и чем отличается кооперативно-колхозная собственность от государственной?». На оба эти вопроса ответить было нетрудно, и я была зачислена на первый курс. А спустя два месяца перевелась на истфак.

    Это были годы, когда в вузы ещё продолжали идти бывшие фронтовики, и в аудиториях было немало студентов в военной форме. Учиться было очень интересно. Немногочисленная наша группа состояла почти из одних девочек, и все мы жадно впитывали то, что давал нам университет. У нас были прекрасные преподаватели. Хорошо помню лекции по истории русского феодализма, которые читал академик Б.А.Рыбаков. Помимо таланта учёного, у него был ещё прекрасный актёрский дар. Помню, когда он простирал к аудитории свою могучую руку (говорят, в молодости он мог сгибать подковы) и произносил слово «Русь», у многих из нас по спине бежали мурашки.

    Помимо лекций, Борис Александрович вёл и семинарские занятия. Университет готовил кадры для научной работы, поэтому, начиная уже с первого курса, мы должны были выбирать темы для научных докладов. В семинаре Б.А.Рыбакова я выбрала тему «Поход князя Игоря на Византию». Было интересно копаться в летописях, пытаться восстановить путь следования дружины Игоря. Доклад мой, видимо, удался, потому что Борис Александрович предложил мне продолжить изучать эту тему и на следующем курсе.

    Историю Греции читал Владимир Дмитриевич Блаватский — выдающийся отечественный археолог и искусствовед, создатель сектора античной археологии Института археологии. Он стал первым его заведующим. Владимир Дмитриевич был членом ряда зарубежных научных организаций Венгрии, Германии, Югославии, Польши. Помню, что уже тогда (ему ещё не исполнилось 60 лет) он часто болел. В таких случаях для занятий мы ездили целой группой к нему домой.

    Запомнился преподаватель латинского языка Андрей Чеславович Козаржевский. Он был необыкновенно эрудированный человек, прекрасно знавший Москву. Он пробудил в нас интерес к истории родного города.

    А.Юшко в археологических разведках в Подмосковье. 1970-е гг.
    А.Юшко
    в археологических разведках
    в Подмосковье. 1970-е гг.

    На третьем курсе семинар по русской истории вёл преподаватель Фадеев (к сожалению, не помню его имени и отчества). Мы опять должны были выбирать тему доклада. Мой выбор пал на декабристов. Помню, что все дни я проводила в Исторической библиотеке, благо жила с ней рядом. На длинном столе общего зала передо мной обычно было две стопки книг — одна с художественной литературой (Андрей Белый, Марина Цветаева), другая с книгами по истории декабристов (документы, воспоминания). Доклад мой удался и так понравился, что Фадеев предложил мне опубликовать его в академическом журнале «Вопросы истории». Но я решила, что третьекурснице ещё рано публиковаться в столь солидных изданиях.

    С третьего курса началась специализация. Мы должны были выбрать ту область исторической науки (кафедру), в которой хотели бы специализироваться. Я выбрала археологию. Желающих заниматься ею было немного. В группе нас было всего 12 человек, преимущественно девочек. Общий курс археологии был обязателен для всех и его читал на первом курсе Д.А.Авдусин. Позже азам археологии обучали прекрасные преподаватели, известные учёные. Палеолит читал О.Н.Бадер, скифо-сарматскую археологию — Б.Н.Граков, археологию Сибири — член-корреспондент АН С.В.Киселёв. Историю изучения археологической науки преподавал заведующий кафедрой   археологии, главный редактор журнала «Советская археология» А.В.Арциховский.

    На кафедре была и своя реставрационная лаборатория, где нас учили склеивать горшки и реставрировать металлические предметы. Обязательной для всех была археологическая практика после первого курса. Студентам следовало выбрать экспедицию для прохождения практики. Я поехала в Смоленск, раскопки которого уже несколько лет вёл Д.А.Авдусин. Этот древний город, несмотря на его многолетние исследования, хранил немало загадок.

    Первое упоминание Смоленска в летописи относится к 862 г., однако слоёв этого времени выявлено не было. Не ясна была и территория древнего Смоленска.

    Экспедиционная жизнь была прекрасна: мы поселились в студенческом общежитии, питались в столовой, все дни проводили на раскопе, а в свободное время Д.А.Авдусин водил нас по городу, сохранившему немало памятников древнерусской архитектуры. Случилось так, что все пять студенческих полевых сезонов я провела в Смоленске. Во время последнего мы вели раскопки архитектурного памятника XII в. — круглого в плане здания (ротонды), сложенного из большемерного кирпича XII в., так называемой плинфы.

    Здание было высотой до 1,5 м и имело в центре четыре мощных опорных столба. Подобных зданий на Руси известно не было. Частично сохранились узкие щелевидные окна.

    Близилась работа над дипломом. Д.А.Авдусин предлагал мне разные вещеведческие темы: поясные пряжки, отдельные категории вещей. Мне всё это было малоинтересно, и я стала просить разрешения заняться ротондой. Только много позже я поняла, насколько это было бестактно с моей стороны. Д.А.Авдусин обладал авторским правом на этот памятник, делиться которым принято не было. Он долго колебался, но потом всё-таки согласился, добавив при этом: «Только без права публикации».

    Я окунулась в работу. Важно было найти аналогии подобных зданий, понять его функции. Много времени провела в библиотеках, в частности, в отделе редких книг Ленинки. Пришлось «пройтись» по архитектуре всей Западной Европы. Оказалось, что в западнославянских землях (Польша, Чехия), как и на русской почве, подобных зданий не строили. Дальнейшие поиски привели в Скандинавию. Там подобных сооружений было известно несколько. Я не владела ни финским, ни датским языками. Пользовалась словарями. Задачу облегчало то, что все найденные издания содержали планы построек. Наиболее близкой нашему сооружению оказалась ротонда на о. Борнхольм, расположенном в одном из проливов Северного моря. Остров этот лежал на пути с о. Готланд в Германию. Это здание и подобные ему в Скандинавии и северной Германии выполняли две функции — были христианским храмом и одновременно сторожевой башней, о чём свидетельствуют мощные (2х2 м) опорные столбы, на которые эта башня опиралась.

    Предстояло выяснить историческую ситуацию в этом регионе, чтобы объяснить родство смоленской ротонды с подобными зданиями в северных землях. Оказалось, что в XII—XIII вв. Смоленск имел налаженные торговые связи с Прибалтикой и Германией. К началу XIII в. они были настолько развиты, что потребовалось узаконить правила этой торговли. До нас дошла «Торговая Правда Смоленска с немецкими городами» (1209). Из этого документа мы узнаём, что в Смоленске была своя немецкая слобода и своя церковь. Не наша ли это ротонда?

    Моя защита дипломной работы прошла хорошо. Оппонентом моим был специально приехавший из Ленинграда известный историк архитектуры А.Н.Кирпичников. Отзыв его был хвалебный и заканчивался рекомендацией к изданию. Но я-то помнила условие, которое поставил мне Д.А.Авдусин, да эта публикация была мне не очень-то и нужна. Мне было интересно поработать. Мне поставили «отлично». А много позже Д.А.Авдусин опубликовал мою ротонду в одном из сборников.

    На протяжении всех пяти студенческих лет меня всё время тянуло к Б.А.Рыбакову. Он был необыкновенно талантливый и творческий человек. Общаться с ним всегда было очень интересно. Однако я никак не могла отказаться от того выбора, который сделала на первом курсе — от научного руководства Д.А.Авдусина. Но после защиты диплома тут же поехала в экспедицию Б.А.Рыбакова. В то время он вёл раскопки древнерусского города Любеча близ Чернигова. Этот древний русский город сыграл важную роль в истории Древней Руси. Он был передовым пунктом на пути в Киев с севера. В 1097 г. в нём состоялся съезд князей, утвердивший за потомками Ярослава их владения.

    По причине защиты диплома я приехала в Любеч, когда экспедиция уже вовсю работала. Борис Александрович повёл меня на городище показывать то, что было обнаружено в процессе раскопок. Экспедиции удалось найти остатки дворца, где происходил съезд князей 1097 г. Были выявлены также остатки деревянного перекидного моста через ров, соединявшего площадку городища с остальной территорией. В настоящее время при въезде на городище установлена гранитная стела, на которой указано, что раскопки города вёл академик Б.А.Рыбаков.

    Название Любеч происходит от слова «любый» (любовь, любимый). Наверное, это было неслучайно: там я познакомилась со своим будущим мужем, а через год, в 1960-м, у нас родилась дочь Надежда.

    Надо было решать вопрос о своём дальнейшем трудоустройстве. Потребность в археологических кадрах в Москве очень невелика — это Государственный Исторический музей, Музей истории Москвы и Институт археологии. Но и там археологов требовалось единицы, а кафедра археологии выпускала каждый год 10—12 человек. Больше всего, конечно, хотелось попасть в Институт археологии. Поэтому дипломированные выпускники МГУ соглашались идти в Институт на любую лаборантскую работу: обрабатывали экспедиционные коллекции сотрудников Института, составляли их описи, делали зарисовки находок. И большинство наших современных докторов и кандидатов наук начинали свою трудовую деятельность с выполнения именно этих сравнительно несложных лаборантских обязанностей. Начинала с этого и я. В 1961 г. я была зачислена в штат Института. Мне было поручено заниматься фотоархивом. Надо было шифровать и составлять описи экспедиционной фото-документации. Меня зачислили даже не на должность лаборанта (лаборантский оклад составлял 74 руб.), а на должность препаратора с окладом 50 руб. Жить на эти деньги было очень трудно. Дома у меня была тяжело больная мама и маленькая дочь. Обе требовали моего неусыпного внимания.

    Георгий Карлович Вагнер в ГУЛАге
    Георгий Карлович Вагнер в ГУЛАге

    Случилось так, что до меня фотоархивом занимался Георгий Карлович Вагнер. Это был удивительный человек. Он пришёл в Институт на должность лаборанта в возрасте 47 лет. У него за плечами был неоконченный художественно-педагогический техникум в Рязани, потом десять лет Колымы и пять лет ссылки в Красноярском крае. Ему удалось привести в порядок всю эту груду неразобранных до него фотоматериалов, так что, когда мне было поручено это дело, работать было значительно легче. При этом Георгий Карлович очень много читал. Его более всего интересовала история русской архитектуры и скульптуры. Он был необыкновенно работоспособен. «Я немец, — говорил он, — меня спасает по-немецки упорядоченная голова: я сажусь за стол с утра и могу писать, не отрываясь, почти до одиннадцати часов вечера». Он аккуратно посещал все заседания нашего славяно-русского сектора. Пытался восполнить брешь в образовании, которая образовалась благодаря ГУЛАгу. В то время нашим архивом заведовал Николай Николаевич Воронин, известный всем учёным историк архитектуры. Помню их с Георгием Карловичем продолжительные беседы о русской архитектуре и искусстве. Эти беседы во многом предопределили сферу научных интересов Георгия Карловича. О них свидетельствуют названия его первых книг: «Скульптура Владимиро-Суздальской Руси. Юрьев-Польской» (1964), «Мастера древнерусской скульптуры» (1966). Георгий Карлович был переведён из архива в сектор славяно-русской археологии, но связи с архивом не порывал. Ему вообще было присуще чувство верности людям, с которыми его сталкивала судьба, коллективу, где работал, местам, где родился и жил.

    Быстрый научный рост Георгия Карловича позволил поставить вопрос о защите диссертации. Но у Георгия Карловича не было диплома о высшем образовании, без которого Высшая аттестационная комиссия (ВАК) документы не принимала. Тогда Борис Александрович Рыбаков, пользуясь правом академика и председателя нашего Учёного совета, приложил немало усилий, чтобы эта защита состоялась. И каким же громом аплодисментов разразился зал, когда было объявлено, что по единодушному решению членов Учёного совета Георгию Карловичу Вагнеру была присуждена степень не кандидата искусствоведения, а сразу доктора наук.

    Внимание Георгия Карловича я чувствовала на протяжении всей своей жизни в Институте. Случилось так, что он оказался тогда посвящённым в нелёгкие обстоятельства моей неудачно складывавшейся семейной жизни. И это сочувствие сохранилось у него на все последующие годы. Первые его вопросы при каждой нашей встрече касались судьбы моей дочери: где и как учится, позже — работает ли и как складывается её судьба.

    Свой 80-летний юбилей в 1988 г. Георгий Карлович отмечал, будучи членом учёных советов пяти учреждений — Академии художеств, МГУ, Музеев Московского Кремля, Музея им. Андрея Рублёва и нашего Института. Он был автором более 200 научных работ. Местом для празднования юбилея он избрал не учёный совет, а наш сектор славяно-русской археологии, где проработал более 30 лет.

    Да, этот человек прожил долгую и счастливую жизнь, величия которой мы все как-то и не замечали. Счастливой она была не только потому, что была наполнена каждодневным научным поиском, но ещё и потому, что он вышел из неё победителем, не сломался, как это бывало порой с людьми, прошедшими ГУЛАГ.

    А.Юшко с кружковцами во Владимире. 1970-е гг.
    А.Юшко с кружковцами
    во Владимире. 1970-е гг.

    Одна из последних моих встреч с Георгием Карловичем случилась на автобусной остановке. Оказалось, что мы почти соседи. Разговор шёл о простых бытовых вещах, и опять он спрашивал меня о дочери, к тому времени ставшей уже матерью двоих детей.

    Хорошо помню день похорон Георгия Карловича — 28 января 1995 г. Ему было 87 лет. Узкие проходы Ваганьковского кладбища не могли вместить всех желающих с ним проститься.

    Такие люди, как Георгий Карлович (не побоюсь громких слов) — это совесть нации, её соль. Я благодарю судьбу за то, что она свела меня с ним.

    Случилось так, что в период моей работы в архиве возглавлявший его Н.Н.Воронин вёл раскопки архитектурных памятников Смоленска. Поэтому в первый же полевой сезон я находилась в этом городе. Экспедиция вела раскопки монастырского комплекса XII в. на окраине города. В Древней Руси было заведено так, что строительные материалы — кирпич, известь, металлические детали — производились там же, где использовались по своему назначению. Вот и здесь, в 150 м от постройки была выявлена печь для обжига плинфы — кирпича XII в. Вести этот объект было поручено мне. Печь в плане была круглая. Кирпичи имели клейма и знаки, одни — на плоской поверхности, другие — на торцовой. Во всём этом надо было разобраться и сопоставить кирпичи из печи с плинфой монастырской постройки. На этом материале была написана моя первая научная статья (1966).

    Вскоре меня перевели из архива. Я оказалась в Московской экспедиции. Постоянно действующая Московская экспедиция размещалась в узкой длинной комнате с одним окном, занимавшей одно из помещений Гостиного двора. Вдоль стен размещались стеллажи с коллекциями, которые обрабатывались тут же. Здесь обсуждались результаты раскопок, писались статьи, намечались планы будущих работ. Возглавлял экспедицию Александр Фёдорович Дубынин. Он не был москвичом, и первое время его семья ютилась в маленьком закутке в торцовой части этой комнаты.

    Александр Фёдорович обладал недюжинными организаторскими способностями. Ему удалось наладить полезные контакты с различными московскими организациями, от которых зависело финансирование раскопок. Экспедиция, в составе которой насчитывалось семь человек, провела огромный объём работ. Это были раскопки целого ряда городищ железного века в Подмосковье, древнерусских курганов, обследования берегов рек. И результаты всех этих археологических обследований были опубликованы. С именем Александра Фёдоровича связана моя первая самостоятельная работа. Это были курганы у с. Покров близ Подольска. Мне повезло — большой курган, с которого я начала раскопки, содержал целых четыре женских погребения. Материала было так много, что набралось на целую статью. Александр Фёдорович был необыкновенно внимателен ко мне. Приезжал на мои раскопки посмотреть, верно ли они ведутся в методическом плане. Подарил мне необходимые для экспедиционной жизни вещи — полевую сумку и фотоаппарат «Зенит», которым я пользовалась на протяжении всей своей работы в поле.

    Случилось так, что из того состава Московской экспедиции в живых осталась одна я. Причём мне повезло вдвойне. Я навсегда осела на родной Московской земле.

    Однако хотелось заниматься наукой, осмысливать то, что копаешь. Оставаться после работы, как это делали мужчины-лаборанты, я по семейным обстоятельствам не могла. Свободными оказывались дни, когда я болела, поэтому первые мои статьи были написаны тогда, когда у меня был больничный лист. Эта привычка работать, когда болеешь, сохранилась у меня до настоящего времени. Просто я поняла, что болеть легче, когда занимаешься любимым делом. По-настоящему же заниматься наукой можно было только пройдя путь защиты диссертации. Но где взять на это время? Тогда я пошла к Борису Александровичу, который был директором Института, чтобы проситься в аспирантуру. На мою просьбу он ответил так: «Зачем вам, Аля, аспирантура? Вы и так при науке». Но с этой приставкой «при» можно было прожить всю жизнь. Борис Александрович помог мне тогда в главном — определиться с темой диссертации. Она задумывалась как исследование на стыке письменных источников и археологии. Борис Александрович набросал карту региона и даже порекомендовал некоторую литературу. Эти его наброски я храню и поныне. Он посоветовал мне взять отпуск и начать работать. За месяц отпуска я написала одну главу диссертации и доложила её на заседании сектора славяно-русской археологии. Всем понравилось. Тогда Борис Александрович своей властью директора освободил меня от выполнения лаборантских обязанностей на семь месяцев, за которые я успела полностью подготовить диссертацию. Она называлась «Историческая география Московской земли XII—XIV вв.». Защита состоялась весной 1973 г. Моё положение изменилось: у меня появилось много свободного времени, т.к. присутствовать в Институте надо было лишь два дня в неделю, удвоилась зарплата, и я была переведена в сектор славяно-русской археологии.

    Георгий Карлович Вагнер
    Георгий Карлович
    Вагнер

    В этот же период (1974—1976 гг.) мне было поручено заведовать отделом аспирантуры Института. Работа эта была многотрудная, требующая каждодневного присутствия. Аспирантов в те годы в Москве и Ленинграде, где находился филиал нашего Института, насчитывалось 75 человек. Надо было присутствовать на всех экзаменах, которые длились порой по восемь часов, следить за прохождением учебного плана каждым из аспирантов и многое другое. Причём всю эту работу пришлось делать на общественных началах. Ни научная, ни экспедиционная нагрузки не снималась. Освобождённой должность заведующего аспирантурой становилась при условии, если аспирантов было не менее ста.

    Первая моя научная тема называлась «Московская земля по археологическим данным», которая была завершена в 1980 г. Позже весь этот материал был расширен и вошёл в книгу, выпущенную в свет издательством «Наука» в 1991 г. Она называлась «Московская земля IX—XIV вв.». Помимо археологических данных были широко привлечены сведения письменных источников: летописи, акты, духовные завещания. Были составлены указатели имён и географических названий, что в археологической литературе обычно не делалось. В книге опубликовано более 20 авторских карт: размещение городов, сельских поселений и др. Вообще, любовь к картам у меня от Бориса Александровича, которого я всегда считала своим научным руководителем. Книгу хвалили.

    Особенно мне памятен отзыв Б.А.Рыбакова, который, встретив меня в коридоре, сказал: «Вы написали такую книгу, каких сейчас не пишут». Несколько человек намекало, что книгу надо ставить на докторскую защиту. Однако возникли непредвиденные трудности. При защите докторской диссертации положено иметь трёх оппонентов со степенью доктора наук. Однако двое из планируемых оппонентов вдруг отказались. Вторым оппонентом согласилась стать известный историк А.Л.Хорошкевич. Однако третьего всё равно не было. Помню, предзащита должна была состояться в четверг, а в среду вечером у меня всё ещё не было трёх оппонентов. Тогда где-то около 10 часов вечера я позвонила Борису Александровичу, и он тут же согласился оппонировать. Его отзыв был настолько хвалебным, что при чтении его невозможно было отделаться от чувства неловкости. Докторскую степень мне присудили единогласно.

    Помимо научной работы в середине 1970-х гг. я проводила обширные полевые работы, связанные с изучением формирования феодального землевладения на территории Московской земли. В то время я зачитывалась работами академика С.Б.Веселовского. Он был великолепным знатоком письменных источников. Ему удалось воссоздать родословие и частично землевладение около восьми десятков боярских родов. При этом в большинстве случаев он опирался на топонимику, поскольку до двух третей сёл Подмосковья получило свои названия по именам и прозвищам их первоначальных владельцев. Но топонимика — особый источник. Она требует тщательной проверки другими источниками, ибо легко можно впасть в ошибку.  К примеру, в Подмосковье имеется семь пунктов с названием Пушкино. Род Пушкиных, к которому принадлежал и А.С.Пушкин, берёт своё начало от боярина XIV в. Григория Пушки. В ходе археологических обследований этих пунктов выяснилось, что только один из них восходит к XIV в., а именно этот период нас интересовал. Это современное большое селение на р. Уче. Остальные шесть пунктов имели слои XVI—XVII вв. и были связаны с землевладением более поздних потомков Григория Пушки. Подобным обследованиям я посвятила не один полевой сезон, в результате чего накопился значительный материал. Моей задачей была проверка письменных источников и топонимики археологией. Этот материал вошёл во вторую мою книгу «Феодальное землевладение Московской земли XIV в.», вышедшую в издательстве «Наука» в 2002 г. Удалось картографировать более восьми десятков боярских и великокняжеских сёл. Выяснилось, что сложение феодального землевладения в нашем регионе произошло не ранее XIV в.

    Все эти годы меня не оставляло желание выбрать значимый объект для раскопок. Помню, я как-то была на экскурсии в Звенигороде, и когда мы вышли из Успенского собора, взору представилась великолепная картина городища древнего Звенигорода. Возникло неодолимое желание здесь копать.

    До меня раскопками древнего Звенигорода занимались несколько исследователей. Наиболее масштабные работы вёл в 1943—1945 гг. Б.А.Рыбаков. Было установлено, что город возник в XII в., в то время как в письменных источниках он впервые упомянут лишь в 1336 г. Была изучена звенигородская система обороны.

    Звенигород — удивительное место. Расположенный на западных окраинах Московского княжества, на берегу р. Москвы, он был вторым городом княжества. В 1336 г. он становится удельной столицей сына Дмитрия Донского — князя Юрия Дмитриевича. При нём Звенигород достиг наибольшего своего расцвета: строится придворный Успенский собор, возводятся мощные земляные укрепления, налаживается чеканка своей монеты.

    Наши работы в Звенигороде были начаты в 1974 г. Раскоп площадью более 400 кв.м размещался к западу от Успенского собора, напротив главного входа в него. Вообще говоря, проведение экспедиции — дело довольно трудное. Начальник экспедиции отвечает за всё — чертёжную и фотофиксацию раскопа, за финансы, питание сотрудников, состояние автомашины и шофёра. В экспедиции очень значимая фигура — шофёр. Он вывозит и привозит экспедицию, поставляет продукты и воду, доставляет, если это нужно, сотрудников от лагеря к месту работы.

    Важным моментом при проведении экспедиции является подбор людей, которые должны проводить раскопки. Я подбирала и готовила их сама. Осенью 1973 г. я начала занятия в кружке славяно-русской археологии при Московском городском дворце пионеров на Ленинских горах. Надо сказать, что кружковой работой занимались многие известные археологи, в том числе и Б.А.Рыбаков. Работа эта для меня оказалась очень интересной. Она складывалась из кабинетных занятий (я читала ребятам вузовский курс археологии) и практики, когда мы обследовали и раскапывали известные в Москве и Подмосковье археологические памятники. Мы с ребятами много ездили по многим древнерусским городам. Посмотрели почти всё Золотое кольцо. Они любили бывать у меня дома, мы пили чай и обсуждали различные вопросы археологии. Они помогали мне при камеральной обработке археологического материала. Девять из моих бывших кружковцев стали историками и археологами, трое — кандидаты наук.

    Учитывая то обстоятельство, что читатели этой газеты — в основном учителя истории, в том числе и сельских школ, хотелось бы сказать им следующее: вы вместе со школьниками могли бы оказать неоценимую помощь в деле выявления и охраны археологических памятников. Но обязательно нужно знать, что искать, как искать и где искать. Ни в коем случае нельзя ничего копать, поскольку для этого следует получить специальное разрешение государственных органов, которое выдаётся только археологам-профессионалам. Помню, как один из моих кружковцев в течение летнего сезона прошёл всё течение р. Москвы от её истока до устья и открыл большое количество неизвестных ранее курганов и селищ.

    Но вернёмся к Звенигороду. К лету 1974 г. моим кружковцам было по 13—14 лет, многие из них впервые оторвались от дома. Ребята работали с восьми часов утра до двух дня. У нас была прекрасная повариха Евгения Семёновна. Она знала вкусы каждого. Мы сами сложили для неё кирпичную печь с чугунной плитой сверху, которая топилась дровами из леса. Помню, приходим с раскопа, а на столе дымится тазик с горячими чебуреками. Жили в палатках.

    Место для лагеря я выбирала долго. Оно должно было удовлетворять нескольким условиям: располагаться недалеко от раскопа вблизи источника питьевой воды, а кроме того, следовало предусмотреть доступность медицинской помощи на случай болезней ребят. Наконец, такое место нашлось. Оно размещалось в лесу, в 300 м от городища, близ санатория МВД «Подмосковье». Внизу, у ручья, бил родник, воду из которого в молочных флягах возил в лагерь шофёр.

    Руководители отдела туризма, к которому относился наш кружок, неоднократно нас навещали и никак не могли поверить, что такой объём работы (отвалы нашего большого раскопа были огромными) могли выполнить 13—14 летние дети.

    Раскопки Звенигорода я вела в течение четырёх сезонов. Они многое прояснили в истории города. Удалось наметить планировку жилых построек. Все они располагались параллельно кромке городища и современной дороги, которая шла от въезда на городище к «пристанищу» на р. Москве. В древности это была, видимо, центральная улица города и постройки ориентировались на неё. Удалось выяснить, что одновременно с рождением города в XII в. была сооружена деревянная оборонительная стена, которая к XIV в. обветшала, и прямо на её остатках в этом же столетии при Юрии Дмитриевиче был насыпан мощный земляной вал. Была выявлена представительная коллекция вещей. Это — орудия труда: топоры, долота, косы, серпы. В средневековом русском городе жилые постройки чередовались с огородами. Вооружение было представлено наконечниками стрел, предметами конского снаряжения — шпорами, стременами, удилами. Нашлось много обломков стеклянных браслетов — излюбленного украшения горожанок. Эти находки являются важной хронологической вехой: после монголо-татарского нашествия (1237) производство стеклянных браслетов на Руси прекратилось.

    Было найдено четыре экземпляра монет, но ни одна из них с чеканом Юрия Дмитриевича не связана. Они чеканились в других княжествах Руси. Эти находки свидетельствуют о торговых связях звенигородцев.

    Долгие годы весь этот материал лежал неизданным грузом. У нас сменился директор. Им стал член-корреспондент АН Николай Андреевич Макаров. Я обратилась к нему с просьбой помочь с изданием книги. Помню, тогда он сказал: «У Института нет денег, но, может быть, будет своя издательская часть». Работа была просто авральная. Компьютер мне незадолго до этого подарили мои бывшие кружковцы. Просто установили его и уехали. Меня обуял ужас: думаю, как же я освою эту штуковину? Освоить его мне помогали многие — и мои кружковцы, и сотрудники Института. Короче говоря, за лето я справилась с компьютерным набором книги. Её утвердили к изданию сначала в секторе, потом на учёном совете.

    Издательский отдел Института размещался в большой, только что отремонтированной комнате в подвальном этаже здания. Он состоял всего из одного человека. Его звали Сергей Владимирович Кожушков. Вся его комната была заставлена сложной аппаратурой. Каждый день он сам делал влажную уборку помещения. Но не это главное. Такого внимания и уважения к автору я не встречала нигде — ни в издательстве «Наука», ни в какой другой редакции. Моя книга была первой, которую издавал Институт. Сергей Владимирович делал её с такой любовью и вкусом, что она получилась очень красивой. В белом полутвёрдом переплёте, с цветным изображением Успенского собора в овале на обложке. Из-за обилия раскопочных чертежей книга вышла большим форматом. Каждый экземпляр Сергей Владимирович переплетал вручную, поскольку аппарат, предназначенный для этого, работал некачественно: страницы книги могли выпадать.

    Единственным минусом книги был её маленький тираж — всего сто экземпляров. После её выхода многие подходили ко мне с вопросом, где купить это издание? Она разошлась по библиотекам (и то не по всем), а мне досталось всего 16 экземпляров...

    Книга называлась «Звенигород московский и удел звенигородских князей» (2005).

    Академик Борис Александрович Рыбаков
    Академик
    Борис Александрович
    Рыбаков

    Моя жизнь в Институте, как и жизнь любого другого сотрудника, во многом зависит от того, кто Институтом руководит. Наиболее продолжительное время Институт возглавлял Борис Александрович Рыбаков. 1950—1960-е гг. — это был период, когда в науке царил авторитаризм. Ею надо было жёстко управлять, планировать каждую мелочь. Помню, у нас были общеинститутские собрания, где мы должны были принимать пятилетние планы. И совсем до абсурда доходило планирование в партийных сферах. Помню, что когда я заведовала аспирантурой, то нас поместили в одной комнате с партбюро. Довольно часто райком присылал молоденьких девушек-инструкторов с различными бланками для отчётности и планирования. К ним приставляли самых обходительных наших мужчин, которые вели их в буфет. И помню, в каком недоумении были наши парни, когда в одном из бланков следовало заполнить графу о приросте за пять лет членов семей сотрудников. Обсуждение научных докладов на заседаниях нашего сектора шло обычно так, как считал правильным председательствующий. Так было принято. Во всём видна была направляющая и руководящая рука.

    Борис Александрович Рыбаков был необыкновенно талантливый человек. Его голова была мощным генератором различных научных идей. Огромную научную работу он совмещал с научно-организационной. С 1942 г. он был профессором исторического факультета МГУ, в начале 1950-х гг. стал деканом этого факультета. В 1951—1974 гг. он заведовал сектором славяно-русской археологии нашего Института. Борис Александрович был действительным членом Чехословацкой, Польской, Болгарской Академий наук, был дважды лауреатом Государственной премии, лауреатом Ленинской премии, Героем Социалистического Труда, кавалером трёх орденов Ленина, ордена Трудового Красного Знамени и др. наград. Он написал более 400 научных работ, из них 20 монографий.

    При всех своих регалиях и заслугах Борис Александрович на посту директора Института оставался доступным для общения, доброжелательным человеком. Каждый из нас знал, что там, наверху, есть инстанция, где тебя выслушают, тебе помогут. Ходоков в директорский кабинет за помощью было немало и, как правило, он помогал. Мне Борис Александрович оказывал помощь неоднократно: подсказал тему, оказывал содействие в процессе работы над ней, помог с квартирой, когда такая возможность в Институте появилась.

    Борис Александрович был директором нашего Института более 30 лет (1956—1987). 17 ноября 1987 г. он написал заявление об уходе по собственному желанию. Ему было тогда 79 лет. Он остался почётным директором Института.

    Случилось так, что последние месяцы своей жизни он провёл в интернате для ветеранов АН. Так решили его родные. Пребывание там его очень тяготило. Я навещала его довольно часто, благо, что интернат этот находится неподалёку от моего дома. И почти всякий раз он встречал меня фразой: «Аля, я здесь узник. Я так хочу домой. Я разобрал бы свою библиотеку». Я бывала в его большой квартире на Ленинском проспекте. Все её стены, включая туалет, от пола до потолка были выложены книгами. Но с мечтами о доме надо было расстаться. Квартира была заново отремонтирована и занята родственниками. Небольшая же меблированная его квартирка на втором этаже здания интерната имела большую лоджию, которая выходила в лес. Там мы пили чай и обсуждали проблемы, связанные с археологией. Конечно, оторванный от привычного мира своего кабинета, своих книг, Борис Александрович чувствовал себя, как птица в клетке. Правда, на его письменном столе всегда лежала стопка книг, которые ему приносили коллеги и друзья. Но работать по-настоящему он там уже не мог.

    Помню, как-то прихожу к нему, а он встречает меня вопросом: «Знаете, Аля, над чем я сейчас работаю? Интеллигенция в палеолите». Я опешила. «Ну а как же? А наскальная живопись? Это же были профессиональные художники. Случайные люди сделать бы такие изображения не могли. А шаманы, ведьмы?» Как-то мы сидели за чаем на этой просторной лоджии и обсуждали  всякие дела, связанные с Институтом. В то время директором у нас был Рауф Магомедович Мунчаев, специалист по археологии Кавказа. Он очень внимательно относился к людям старшего поколения, неведомыми путями изыскивал возможности доплаты к нашим нищенским ставкам. В этой связи Борис Александрович заметил, что в наше безвременье нужен именно такой директор. «Важно сохранить кадры», — сказал он.

    Умер Борис Александрович в ночь на 27 декабря 2001  г. в возрасте 93 лет. Рядом с ним никого не было…

    В начале 1990-х гг. в Институте, как и во всей стране, наступили тяжёлые времена. Совсем не было денег, прекратилось финансирование экспедиций, до немыслимого уровня сократилась зарплата. Однако наметились и позитивные перемены. При большом объёме строительных работ в стране, а особенно в Подмосковье, появилась возможность получать со строителей деньги на раскопки тех памятников археологии, которые попадали в зону строительства. В Институте было создано большое, состоящее из 18 человек, подразделение — отдел охранных раскопок. В его составе была и постоянная Подмосковная экспедиция. Стали издавать труды этой экспедиции.

    И ещё одно новшество последних лет — появились спонсорские фонды, которые выделяли деньги на исследовательские работы, издание монографий и сборников, проведение научных конференций. В 2001 г. получила издательский грант и я. На эти средства была издана моя вторая книга о феодальном землевладении.

    Появилось и ещё одно новшество. Теперь мы сами стали выбирать себе директора. Претендентов было много, в том числе и из регионов, весьма удалённых от Москвы. В конце концов, осталось двое: Николай Андреевич Макаров и Хизри Амирханович Амирханов. Первый был вполне «свой» человек: он являлся сотрудником нашего сектора и занимался северными окраинами Древней Руси. Ему не было ещё и пятидесяти, когда он стал членом-корреспондентом РАН. Второй был специалистом по каменному веку Кавказа. Избран был всё-таки Николай Андреевич, который остаётся нашим директором и поныне. Он — коренной москвич из семьи потомственных московских интеллигентов. Первое, с чего начал новый директор: он включился в активную борьбу за сохранение памятников археологии, поскольку последние в своём большинстве отданы теперь на откуп «чёрным археологам», т.е. специалистам и неспециалистам, которые добывают археологические находки с целью их незаконной продажи на чёрном рынке. Особенно это характерно для южных регионов страны. Археологические памятники, которые должно охранять федеральное законодательство, застраиваются частными коттеджами, за высокие заборы которых никакой археолог проникнуть уже не может. Органы охраны памятников фактически бездействуют, и памятники никто не охраняет.

    Второй положительный для меня момент в деятельности нового директора заключается в том, что возобновился интерес к московской проблематике. В Институте был создан сектор археологии Москвы, в состав которого включили и меня. Сотрудники его ведут большие раскопочные работы, как в Москве, так и в Подмосковье (церковь Петра и Павла и храм Василия Блаженного на Красной площади, Данилов и Зачатьевский монастыри, Царицыно и др.). Работы эти финансируются различными строительными организациями, ведущими работы на этих объектах.

    Таким образом, объём деятельности, связанной с археологией Московской земли, значительно расширился. И, думается, что он будет расти и дальше.

    Мне посчастливилось проработать в Институте более 45 лет. И мне кажется, что я имею некоторое право заглянуть в будущее. Да, сейчас желающих заниматься археологией стало значительно меньше, чем в те времена, когда мне довелось заведовать аспирантурой, но всё-таки молодые идут, защищают диссертации, пишут статьи и книги. И это притом, что зарплаты в Академии очень маленькие. Тем не менее в истории Института не было случая, чтобы человек, соприкоснувшийся с археологией, изменил своей профессии. Всё это является залогом того, что археологическая наука будет и дальше развиваться.

    Алевтина ЮШКО,
    доктор исторических наук,
    старший научный сотрудник
    Института археологии РАН

    TopList