© Данная статья была опубликована в № 17/2007 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 17/2007
  • Простота, дисциплина, доблесть

     

    ПРОСТОТА,
    ДИСЦИПЛИНА,
    ДОБЛЕСТЬ

     

    Академик
    Михаил Леонович ГАСПАРОВ
    (1935—2005)
    об исторических легендах
    Древнего Рима

    Михаил Леонович Гаспаров был Филологом. Здесь большая буква не случайность. Когда ушёл из жизни С.Аверинцев, Михаил Леонович в «новомирском» некрологе, говоря о своем коллеге и соратнике, тоже написал это слово с большой буквы, прибавив: «Конечно, он был гораздо больше, чем филолог. На нынешнем языке следовало бы сказать: культуролог. Но это слишком нынешнее слово, и Аверинцев его не любил. Не в последнюю очередь потому, что в нём не было той этимологии, которая есть в слове филология. Филология — значит любовь к слову».

    Именно этой любовью было проникнуто всё научное творчество М.Гаспарова. Он был крупнейшим специалистом в области классической и современной филологии, древней истории, общей поэтики и стиховедения, а также теории и практики художественного перевода. Знакомство с его работами (а их более 300, и большинство составляют книги и монографические статьи) приводит к мысли об энциклопедичности знаний, глубине мышления и о таком редчайшем качестве в науке, которое с известной долей условности можно было бы назвать «чувством всеобщей связи всего со всем». Впрочем, об этом лучше всего сказал сам Михаил Леонович: «Филология — это универсальное знание, вырастающее из текстов, но возвращающееся к ним в смиренной заботе о понимании. Филология — это служба общения культур; но она не притворяется диалогом. Прошлые культуры не имели в виду нас и не разговаривают с нами. Филолог — не собеседник прошлой культуры, а скромный толмач при ней, пересказывающий слова, не к нему и не к нам обращённые».

    И ещё одним необыкновенным качеством обладал академик Гаспаров. Он был неординарным популяризатором. Немного найдётся учёных такого уровня, как Гаспаров, которые могли бы доходчиво, увлекательно, образно, не поступаясь научной глубиной и точностью, рассказывать о сложнейших материях, доступных только особо избранным и подготовленным слушателям. Гаспаров умел всё это. И не только умел, но и почитал своим долгом делиться филологическими, историческими, культурологическими и ещё Бог весть какими знаниями с нами, простыми читателями. В этом, наверное, проявлялась у него немодная ныне «просветительская» традиция настоящего русского интеллигента, памятником которой стала блистательная и неповторимая книга «Занимательная Греция. Рассказы о древнегреческой культуре».

    Очевидно, Михаил Леонович хотел сделать следующий шаг, создав «Занимательный Рим». Свидетельство тому — публикуемый нами текст, любезно предоставленный из архива М.Гаспарова его вдовой А.Зотовой-Гаспаровой.

    …Профиль академика зримо напоминает о великих римлянах. Будем верить, что его приняли в свой избранный круг столь ценимые им утончённые знатоки латыни, хранители добродетелей и духа Вечного города.

    У римлян не было таких обильных мифологических легенд, как у греков. Зато у них было очень много исторических легенд о героическом прошлом своего народа. Как всякий грек с детства слышал рассказы о Геракле, Эдипе, Тесее и Ахилле, так всякий римлянин — о Горациях и Куриациях, о Курции и Леции, о Фабриции и Катоне.

    Когда-то в Италию из Трои приплыл Эней, и сын его основал здесь город Альбу Лонгу. Потом из Альбы Лонги вышел Ромул, выкормыш волчицы, и основал Рим. Потом между Альбой, городом-матерью, и Римом, городом-отпрыском, началась борьба за первенство. В римском войске было три брата-близнеца из рода Горациев, в альбанском — три брата-близнеца из рода Куриациев; тех же лет, тех же сил и отваги. Казалось, что сами боги назначили их для поединка, который должен был решить исход войны. Два войска стали вокруг зелёного поля, на зелёное поле вышли шестеро бойцов. сходились медленно, сшиблись стремительно: засверкали мечи, зазвенели щиты. Силы были равны; билась долго. Наконец старший Куриаций сразил старшего Горация, средний Куриаций — среднего Горация; только младшему из Горациев удалось убить своего врага. Победители оглянулись. Куриациев было двое, а Гораций — один; но Куриации были изранены, а Горацию посчастливилось выйти из схватки без единой раны: он бил слабей двух противников вместе, но сильней каждого порознь. Гораций понял, как победить. Он повернулся и пустился в притворное бегство. Куриации за ним: средний настигал, старший отставал. Вдруг Гораций поворотил и обрушился на преследователя; застигнутый врасплох альбанец пал. Тогда Гораций с криком: «Двух я принёс в жертву братьям, третьего — в жертву Риму!» — ударил последнего, в изнеможении подбегающего врага. Схватка была недолгой; и вот, с тремя доспехами трёх врагов, молодой Гораций во главе торжествующего войска двинулсяв Рим.

    Муций Сцевола в лагере Порсенны. Джованни Батиста Тьеполо
    Муций Сцевола в лагере Порсенны.
    Джованни Батиста Тьеполо

    У трёх Горациев была сестра, а она была невестой одного из Куриациев. У городских ворот она ждала, чем кончится бой. Увидев тройные доспехи, увидев на плечах брата плащ жениха, ею самой сшитый, она поняла всё. Распустив волосы и ударяя себя в грудь, она зарыдала о погибшем. Гораций вскипел гневом. Он выхватил меч: «Умри с твоим женихом, если друг тебе дороже братьев, если враг дороже отечества!» Народ был в ужасе. Убийцу сестры хотели казнить. Его спасло только заступничество старика-отца: «Только что у меня было четверо детей, троих я уже лишился, не лишайте меня последнего!» Из милости к старцу победитель Куриациев был оставлен в живых, а двое его братьев и сестра были удостоены почётного погребения.

    Государство выше родства — об этом помнили все. С ужасом и восхищением рассказывали, как Брут Старший, изгнавший из Рима царей и ставший первым римским консулом, открыл заговор в пользу «изгнанного царя», а во главе этого заговора были собственные сыновья Брута. Заговорщиков казнили страшной римской казнью — засекли до смерти розгами, а мёртвые тела обезглавили. Народ толпился вокруг, но никто не смотрел на истязуемых, все смотрели на неподвижное лицо Брута. Он вынес отцовскую муку, не шевельнувшись.

    Но Брут казнил своих сыновей за то, что они предались врагу — а Манлий Торкват казнил своего сына за то, что он победил неприятеля. Дело было полтораста лет спустя, Рим воевал с отпавшими римскими союзниками. Война была тяжела: вчера ещё враги были друзьями. Римлянами командовали консулы Леций и Торкват. Торкват отдал приказ: никому не ввязываться в бой в одиночку, всем ждать общего сигнала. Нашёлся один человек, который нарушил приказ. Это был сын Торквата. Его вызвал на бой начальник вражеской конницы. Юноша принял вызов, сразился и убил врага. Радостный, он поспешил к отцу с победою. Тот выслушал его и приказал трубить сходку. Перед лицом всего войска он обратился к сыну:

    — Манлий, ты нарушил воинскую дисциплину. Я люблю тебя как сына и уважаю как храбреца. Но сейчас или твоя смерть должна навсегда утвердить силу военного приказа, или твоя безнаказанность навсегда её подорвать. Если в тебе есть хоть капля моей крови — ты не будешь колебаться в выборе.

    Юношу казнили, никто не посмел вмешаться. Но, когда после победы консул Манлий торжественно вступал в Рим, навстречу ему вышли с приветом только старики: молодёжь не простила ему смерти сына.

    Торкват принёс в жертву Риму сына, его товарищ Деций принёс в жертву самого себя. Шла война с латинами. Перед боем римским консулам явился в видении могучий муж и возвестил:

    — Одни потеряют войско, другие — полководца.

    Проснувшись, консулы совершили жертвоприношение; гадатели сказали, что жертва Торквата угоднее богам.

    — Значит, я сам буду своей жертвой, — сказал Деций.

    Жрец надел на него тогу с красной каймой. Деций закрыл голову, стал ногами на копьё и произнёс слова клятвы:

    — Боги чужие и отечественные, небесные и подземные, вам молюсь я о победе, вам я приношу в жертву себя и вражеское войско.

    Он вскочил на коня, бросился в гущу врагов и упал, покрытый ранами. За ним устремилось всё римское войско. Победа осталась за римлянами.

    Деций был не первым. Ещё лет за двадцать до того в Риме случилось землетрясение. На римской площади треснула земля и раскрылась бездонная пропасть. Сенат приказал каждому из граждан бросить туда горсть земли. Это не помогло. Гадатели объявили, что в пропасть надо бросить то, что в Риме ценнее всего. Народ толпился над расселиной и спорил, что в Риме самое ценное. К толпе подъехал молодой воин на богато убранном коне; его звали Марк Курций. Ему объяснили, в чём дело.

    Призвание Цинцинната к власти диктатора
    Призвание Цинцинната
    к власти диктатора

    — О чем спорить? — сказал он. — Есть ли в Риме что дороже, чем доблесть его сыновей?

    И, пришпорив коня, он бросился в чёрную пропасть. Расселина сомкнулась над ним, осталась лишь небольшая трещина в земле. Её обнесли оградой и называли с этих пор Курциевым колодцем.

    Иногда не так страшна смерть, как страшны мучения. Римляне не боялись и мучений. Когда из Рима изгнали царей, за них заступился этрусский царь Порсенна. Он осадил Рим. В городе начался голод. Один римский юноша решил спасти отечество, убив Порсенну. Его звали Муций. Переодевшись, он пробрался во вражеский стан, где Порсенна с советниками, сидя у жертвенника, выдавал жалованье своим воинам. Но Муций не знал царя в лицо, а расспрашивать опасался. Он ударил мечом самого богато одетого советника. Его схватили и привели к Порсенне. Молодой римлянин сказал:

    — Ты можешь казнить меня, царь, но за мною придут другие, и ты не уйдёшь от наших мечей.

    Порсенна стал грозить дерзкому пыткой.

    — Римляне умеют не только биться, но и терпеть! — сказал Муций и с этими словами положил правую руку в горящий на жертвеннике огонь. Пламя жгло его тело, но он стоял не шевелясь, глотая душный дым, пока Порсенна, потрясённый, не приказал своим воинам оттащить юношу от жертвенника и отпустить в Рим. С этих пор его стали звать Муций Сцeвола, что по-латыни значит левша.

    В той же войне был совершён ещё один подвиг: римляне были разбиты в бою и бросились отступать по деревянному мосту через Тибр. Неприятель гнался по пятам. Нужно было задержать его, пока отступающие пройдут и разрушат за собой мост. Это взялся сделать римский воин по имени Гораций Коклес. Встав перед мостом, лицом к врагу, он один бился с толпой этрусков, пока за его спиной не послышался треск подрубленного и обрушившегося моста. Тогда он повернулся, прыгнул в воду и поплыл к римскому берегу. Переплыть Тибр в полном вооружении, да ещё израненному, да ещё под градом неприятельских стрел — дело почти безнадёжное. Коклес переплыл реку. Его встретили как героя. Как его наградили? Времена были бедные и нравы простые. Каждый римлянин подарил ему свой дневной паёк, а государство — столько земли, сколько он мог обвести плугом за один день.

    Это ещё не самый знаменитый пример древней простоты. Самым знаменитым был Цинциннат. Это был старый знатный патриций, известный полководец, бывший консул. Но всем его имуществом был кусок земли — около десятины — возле Тибра. Его он обрабатывал собственными руками. В трудную минуту для государства сенат назначил его диктатором — высшим и полновластным правителем республики сроком на полгода. Сенатский посланник застал Цинцинната в поле, за сохой, полуголого, покрытого пылью. Услышав, что к нему есть дело от сената, Цинциннат остановился, выпрямился и кликнул жену подать ему сенаторскую тогу. Умыв лицо и надев тогу, он спокойно выслушал весть о своём высоком назначении, повернулся и пошёл в город. На следующий день он уже выступал с войском в поход, на второй разбил врага, через неделю праздновал триумф, а через десять дней, сделав всё для римского народа, сложил диктаторский сан и вернулся к своей сохе.

    Марк Курий Дентат, победитель самнитов, сидел у очага и варил репу, когда к нему явились самнитские послы просить мира. Они принесли богатые подарки. Курий их не взял. Он сказал:

    — Пока я сыт таким обедом, для меня лучше не быть богатым, а править богатыми.

    Римляне воевали с царем Пирром Эпирским. Пирр разбил их и предложил мир. Сенат уже готов был согласиться. Честь Рима спас старейший из сенаторов Аппий Клавдий. Он был дряхл и слеп, в сенат его принесли на носилках. Он произнёс речь:

    — До сих пор, римляне, я жалел, что лишился зрения; теперь, слыша ваши слова, я жалею, что не лишился и слуха…

    Сенаторы устыдились. Предложение Пирра было отвергнуто. К Пирру было отправлено посольство для переговоров о выдаче пленных. Во главе посольства был Фабриций — самый бедный и самый благородный из сенаторов. Пирр был в восторге от Фабриция и предложил ему перейти к нему на службу и стать первым среди его друзей.

    — Не советую, царь, — сказал Фабриций. — Когда твои подданые узнают меня, они отнимут престол у тебя и предложат его мне.

    Врач Пирра послал Фабрицию тайное письмо, в котором предлагал отравить царя. Фабриций гордо отказался от вероломной услуги. Он переслал письмо врача Пирру с запиской: «Убедись, царь, что ты не умеешь видеть ни своих друзей, ни своих врагов». Пирр воскликнул:

    — Скорее солнце сойдёт со своего пути, чем Фабриций с пути добродетели!

    В благодарность Пирр отпустил без выкупа всех римских пленных. Фабриций не пожелал оставаться в долгу и отпустил ровно столько же эпирских пленных.

    В борьбе двух благородств последнее слово осталось за римлянином.

    Шло время, держава росла, Рим богател, времена древней простоты отходили в прошлое. Последним и самым знаменитым поборником этой простоты и доблести был Катон Старший. Он жил во время Пунических войн. Единственным честным образом жизни для него был крестьянский труд. Его спросили:

    — Что приносит лучший доход?

    — Хорошее поле.

    — А потом?

    — Поле похуже.

    — А потом?

    — Плохое поле.

    — А ростовщичество? — спросили его.

    — А разбой на большой дороге? — ответил он вопросом на вопрос.

    Растущая роскошь казалась ему источником всех бед. Он говорил:

    — Не спастись городу, где вкусная рыба стоит дороже рабочего быка.

    Народ требовал внеочередных раздач хлеба. Катон начал речь к народу так:

    — Трудно, граждане, говорить с желудком, у которого нет ушей…

    В Риме начиналась мода на сады — он говорил, что земля ему нужна, чтобы на ней сеять и пасти, а не чтобы её подметать и поливать.

    В походах он был неутомим. Он предупреждал:

    — Старые подвиги надо прикрывать новыми, чтобы не испарилась слава.

    А о солдатах говорил:

    — Мне не нужны такие, которые в походе дают волю рукам, а в бою — ногам, и у которых ночной храп громче, чем боевой клич.

    С Катоном нельзя было шутить. Одного всадника он разжаловал за то, что на упрёк, что сам он толст, а конь тощ, толстяк пошутил:

    — Это потому, что о себе забочусь я сам, а о коне — мой раб.

    Одного сенатора Катон исключил из сената за то, что он поцеловал жену в присутствии дочери. Сам он позволял жене обнимать его только во время грозы, когда ей было страшно.

    Врагов у него было множество. Его привлекали к суду сорок четыре раза, и каждый раз он уходил оправданным. В последний раз это было, когда ему исполнилось 87 лет. Он сказал:

    — Тяжело, когда жизнь прожита с одними, а оправдываться приходится перед другими.

    Кто-то при нём рассказывал, сколько памятников знаменитым людям стоит в греческих городах. Катон сказал:

    — А по мне, пусть лучше спрашивают, почему Катону не поставили статую, чем почему её поставили.

    Публикация
    Алевтины ЗОТОВОЙ-ГАСПАРОВОЙ

    TopList