© Данная статья была опубликована в № 16/2007 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 16/2007
  • Солнце, небо, лёд и огонь...

     

    Солнце, небо, лёд и огонь...

    Литературно-фронтовое наследие
    Антуана де Сент-Экзюпери

    Материалы для подготовки по темам
    «Человек на войне», «Гражданская война 1936—1939  гг. в Испании»,
    «Вторая мировая война». 11 класс

    Произведения А. де Сент-Экзюпери в России известны и устойчиво популярны давно — ещё с доперестроечной эпохи, когда их открыла для себя тогдашняя советская интеллигенция. В чём причины их столь счастливой творческой судьбы? Думается, прежде всего, в уникальном литературном даре автора, его неподражаемой лирической интонации, в гуманизме как основном лейтмотиве практически всех его книг. Сыграли свою роль и общественные настроения тех лет: для массового сознания, деформированного идеологией, с выкорчеванным религиозным чувством произведения французского писателя представлялись некой загадкой, разгадать которую можно было лишь отстранившись от доминирующей в советской литературе социальной проблематики. Именно творчество Сент-Экзюпери заполнило частично пустовавшую лирическую нишу: изысканное богатство художественных образов, тонкое очарование поэтического стиля, теплота интонации — всё это притягивало к его текстам читателя. В этом был и уход от конформизма эпохи, и обращение к универсальным, общечеловеческим истинам — если не в реальной социальной практике, то хотя бы в области вымысла, в данном случае литературы.

    В последние годы труды писателя и философа не раз издавались в нашей стране. Отметим выход в свет его незавершённого романа «Цитадель» — книги, которую сам Экзюпери считал вершиной своих многолетних литературных и философско-религиозных исканий.

    Остановимся подробнее на некоторых особенностях литературного творчества и краткого, но необычайно насыщенного фронтового опыта автора, проанализировав их сквозь призму современных историко-антропологических поисков.

    Источниками исследования являются, прежде всего, военные записки Сент-Экзюпери 1939—1944 гг. (опубликованные у нас лишь в 1986 г.), а также его повесть «Военный лётчик» и другие литературные произведения.

    Прелюдией к фронтовому опыту автора стали его наблюдения и размышления о перипетиях гражданской войны в Испании. Сент-Экзюпери дважды побывал там в качестве журналиста — в 1936-м и 1937 г. Выделим статью с характерным названием «Среди ночи голоса врагов перекликаются из окопов», опубликованную в газете «Пари-Суар» 3 октября 1938 г. Описывая эту ночную перекличку, автор писал: «Я представляю себе, как они там прислушиваются, и ждут, и ловят человеческий голос. И этот голос не будит в них ненависть… Правда, они молчат, но какое напряжённое внимание выдаёт эта тишина, если единственная зажжённая спичка вызывает выстрел!» Потребность человеческого общения — даже на передовой — оказывалась сильнее ненависти и вражды: «Они жаждут нашей речи, как мы жаждем речи ответной». В этой игре таился глубокий смысл: хрупкий мостик доверия на короткое время связывал между собой два воюющих лагеря.

    В литературе подчас высказываются сдержанные упрёки в адрес Сент-Экзюпери за его «соглашательскую» позицию в эти годы. С подобными выводами трудно согласиться: именно встав «над схваткой» (что никак не означало косвенной поддержки фашизма), можно было привлечь всеобщее внимание к необходимости сохранения гуманизма даже в чудовищной обстановке войны.

    Новобрачные Антуан де Сент-Экзюпери и Консуэло Сунсин С женой Консуэло
    Новобрачные
    Антуан де Сент-Экзюпери
    и Консуэло Сунсин

    Одной из главных ценностей, как ни парадоксально, для Сент-Экзюпери являлась боль. Он писал своей жене Консуэле в декабре 1944 г.: «…боль — это нечто дружественное. Она неплохой компаньон. И такой преданный… Я боюсь только тоски. Тревоги за тех, с кем нельзя больше быть рядом». Именно физическая боль (чаще всего — в позвоночнике), заставляя писателя страдать, позволила ему в то же время приобрести качественно более высокий уровень сопереживания философского осмысления фронтовой действительности.

    С чем это было связано? Судя по всему, причиной стали особенности личности Сент-Экзюпери, стремившейся не к рациональной, а к иррационально-импульсивной жизнетворческой активности. «То единственное, что занимает меня в мире, — признавал он сам, — даётся мне молниеносными озарениями. …Ожог — от музыки, от картины или от любви». Однако, несмотря на склонность к увлечению, экстазу, рефлексивному «самокопанию» (качествам, близким жизнетворчеству Ницше), базовая структура характера Сент-Экзюпери была на редкость прочной. Он всегда искал и находил опору в традиции, семье, природе, гуманистической составляющей человека и социума.

    С женой Консуэло
    С женой Консуэло

    В обстановке передовой с особенной остротой возникала антиномия хаоса, бессмысленности прежних устоев мирного бытия — и закономерности. Каков же выход видел сам писатель из этой ситуации? Прежде всего, доказывал он, необходимо «сквозь внешнюю оболочку» событий сохранять «жизнь Духа», включая способность к размышлению и сопереживанию. В реальной жизни военного лётчика это проявлялось во многом: и в скорби по погибшим товарищам, и в настойчивом стремлении удержать в памяти дорогие сердцу воспоминания о доме, близких, природе: «И я говорил себе: Главное — чтобы где-то сохранялось всё, чем ты жил прежде. И обычаи. И семейные праздники. …Главное — жить для того, чтобы возвратиться…»

    В «Военном лётчике» по-новому была поставлена проблема человеческой телесности на войне. Автор анализировал, как реагируют её «сенсорные датчики» на испытания в ходе боевого полёта; как «превращения тела», с одной стороны, открывают безграничные резервы человека, а с другой, — позволяют пилоту острее понять значимость «элементарных» ощущений — тепла, спокойствия, тишины… Напряжённый драматизм передовой уступал место лирике камерного восприятия. Не случайно известный российский врач В.И.Бураковский обращал внимание на близость художественного видения мира Сент-Экзюпери и выдающегося художника ХХ в. Анатолия Зверева, творчество которого также отличалось удивительным лиризмом, атмосферой волшебной детской сказки.

    В колледже его звали лунатиком...
    В колледже
    его звали лунатиком...

    Сент-Экзюпери, как правило, творил в атмосфере собственного метафизического созерцания, пытаясь передать глубину трагедии (или счастья) человеческого духа на войне, во многом предвосхитив тем самым будущие поиски и находки экзистенциализма и психоанализа. Примечательно, что его главным личным опытом стало изменение отношения к смерти: «Благодаря войне… я понял, что рано или поздно умру. …Я говорю о смерти мужчины. О смерти всерьёз. О жизни, которая прожита». При этом писатель следовал не западной, а, скорее, восточной духовной традиции, основанной не на прагматично-утилитарных категориях деятельности и успеха, а на понятиях иерархии и жизни духа. Налицо был примат экзистенциального творческого начала, когда художник, как отмечал А.Блок, горит «на костре собственного вдохновения».

    Кроме того, в военной прозе Сент-Экзюпери отчётливо видны характерные черты французского менталитета — и, соответственно, особенности образного мира галльской поэзии и прозы. Отмеченные ещё К.Бальмонтом «очаровательная прямота чувства» и «непосредственная мгновенность» эмоционального контакта с читателем — вот лишь некоторые, но весьма важные для нашей темы элементы этой литературной традиции.

    Представляют интерес и выводы автора о сущности нацистского режима: «Я знаю, почему я ненавижу фашизм. Прежде всего потому, что он разрушает надёжность человеческих отношений». По его мнению, позорный антисемитизм нацистов «возвращает нас в эпоху дикарских тотемов», поэтому необходимо отвергнуть «стадные чувства», основанные на «поисках козлов отпущения». Это наблюдение было сделано задолго до появления фундаментальных научных трудов о фашистской националистической доктрине.

    Впрочем, Сент-Экзюпери отвергал и советский тоталитаризм. «В коммунистической системе, — писал он, — государство играет роль барона-феодала… И это порождает другую серьёзную проблему… Единство доктрины. Тысяча патронов одобрят любые направления, государство же только одно: творчество, заключённое в определённые рамки. И самое главное — тормоз концептуально новому созиданию». «Воля и власть массы» означали для него в данном случае «недопустимое превосходство сущего» (материального) над духовным. Отметим своеобразную перекличку этих размышлений с выводами, сделанными Г.Гейне на пороге своей смерти в предисловии к книге «Лютеция», где содержалось знаменитое предостережение от коммунизма.

    Доброволец 2-го полка истребительной авиации Сент-Экзюпери с другом. Страсбург. 1921 г.
    Доброволец 2-го полка
    истребительной авиации
    Сент-Экзюпери с другом.
    Страсбург. 1921 г.

    Воздействие фронтового опыта проявилось и в кардинальной переоценке Сент-Экзюпери значимости жизненных ценностей: первоначальное юношеское восхищение физической смелостью сменяется убеждением, что истинное мужество — «это способность противостоять осуждению среды»; мудрость — не только в понимании жестокости своей эпохи, но и в справедливой её оценке. Далеко не все деятели европейской культуры решились на подобный строгий творческий подход. Ближе всех тогда к позиции писателя оказались А.Камю и Ж.-П.Сартр. Напротив, А. де Монтерлан пошёл по иному пути, ярко передав ощущение «позорного бессилия» французского общества периода «странной войны», обратившись к далёкому историческому прошлому в драме «Мёртвая королева».

    Одно из центральных мест в военной прозе Сент-Экзюпери занимают образы природы. Трепетную любовь к её удивительному миру он проявлял с детства; уже в ранних текстах писателя прослеживаются пантеистические мотивы, позже ставшие ведущими. «Земля с такой высоты казалась голой и мёртвой; но вот самолёт теряет высоту, и она одевается. Снова её покрывают леса, долины… земля дышит». Чаще всего им описывались небо, облака, ветер и солнце; в качестве ассоциаций использовались образы, связанные с домом: «…этот пейзаж, это небо, эта земля построена, как дом. Родной, хорошо прибранный дом. …Никакой угрозы… словно сам он спит с этим пейзажем». Природа — но лишь в спокойно-гармоничном состоянии — отождествлялась писателем с традицией, иерархией, устоявшейся довоенной системой жизненных ценностей. Не случайно в «Южном почтовом» чистое небо над головой пилота связано у него с «небом народного гулянья», «небом 14 июля», «лучезарным праздником». В свою очередь, «суд стихий», которому он подвергался во время полёта, неразрывно связан с извечным спором человека с «изначальными божествами: с горами, морем и бурей» — спором, во время которого и происходит проверка всех базовых жизненных ценностей пилота. Достойно выдержать этот неумолимый суд можно было, лишь относясь к природным стихиям с глубоким уважением: они гораздо старше человека и сильнее его. Не случайно «дивная гармония Вселенной», по выражению Н.Заболоцкого, у Сент-Экзюпери всегда несёт в себе тревожные ноты. В этом — ощущения лётчика-комбатанта (служащие в регулярной или нерегулярной армии, участвующие в сражении и находящиеся под защитой международных правил ведения войны), пронзительно-остро ощущавшего хрупкость как мира природы, так и человеческих судеб.

    Возвращение из США после тяжёлой аварии с законченной рукописью «Земля людей». Весна 1938  г.

    Возвращение из США после тяжёлой аварии
    с законченной рукописью «Земля людей».
    Весна 1938  г.

    Именно борьба с природой — жестокая, но отнюдь не бесполезная — становилась на войне уроком, который неумолимо приближал «подлинную победу» — трудную победу и над природой, и над противником, и над самим собой. Об этом с удивительной художественной силой говорится в одном из самых экзистенциально-пронзительных «лётных» текстов Сент-Экзюпери — очерке «Пилот и стихии». Поэтому вполне закономерен высказанный там итоговый для всего творчества Экзюпери вывод: «Физическая трагедия волнует нас лишь тогда, когда нам открывают её духовный смысл». По существу, это квинтэссенция всей военной прозы ХХ в.

    По мнению писателя, именно находясь в незримом поле притяжения природных сил, фронтовик особенно остро начинает воспринимать всю значимость, казалось бы, «элементарных» человеческих чувств — и прежде всего любви: «Ты убеждён: война отняла у тебя чудесную возможность любить. Но поверь, только разлука научит тебя любить по-настоящему. …Драгоценна только неосуществлённая возможность. Нежность среди тюремных стен — великая нежность». Более того, в краткий миг восстановленной внутренней гармонии лётчик-комбатант неожиданно приходил к глубоким философским выводам о своей стране, о человеке и даже человеческой цивилизации в целом. Подобные настроения были характерны и для пилотов других стран.

    Капитан де Сент-Экзюпери после полёта над Аррасом. 1939 г.
    Капитан де Сент-Экзюпери
    после полёта над Аррасом. 1939 г.

    В этот текст вторгаются и ассоциации с животным миром. Пилот в бою сравнивается с мышью, «над которой простёрлась тень хищника». Она — отмечает автор — «воображает, что… живёт», однако уже находится «в плену у ястребиного глаза», и хищник её «уже не выпустит». То же самое происходит и с пилотом: «Вы продолжаете вести самолёт, вы мечтаете… а между тем вас уже обрекла на гибель едва заметная чёрная точка, появившаяся в зрачке человека». Описание гибели самолёта и лётчика ещё более наглядно: вражеский истребитель, подобно кобре, молниеносно жалит и, сделав своё дело, начинает ждать, раскачиваясь как змея: «Истребители не убивают. Они сеют смерть. И смерть даёт всходы, когда истребители уже далеко». Подобные описания можно анализировать с позиций как современной этнологии, так и психоанализа. Отметим, однако, несомненную экзистенциальную составляющую: именно в условиях жесточайшего стресса воздушного боя память лётчика вырывала из глубин подсознания архетипические образы природы, пытаясь истолковать их с позиций извечного фатализма войны.

    Сент-Экзюпери с приятелем. Алгеро. Июнь. 1944 г.
    Сент-Экзюпери с приятелем.
    Алгеро. Июнь. 1944 г.

    Автор испытывает глубокую печаль и даже гнев, когда описывает тот огромный ущерб, который наносит война великому миру природы. То, как двадцатидвухлетний лейтенант «ради десятиминутной операции… стирает с лица земли… триста лет культа домашнего очага и обручений под сенью парка» — для него наглядное свидетельство внутреннего одичания Homo belli («Человека войны») середины ХХ в. Читателю становится ясно: далеко не каждая жертва войны оправданна, именно угрызения совести перед беззащитным миром природы — один из ключевых барометров состояния человеческого духа. Интересно, что к похожим выводам приходили и другие фронтовики. Так, Михаил Шолохов в очерке «Наука ненависти» 1942 г. отмечал: «На войне деревья, как и люди, имеют каждое свою судьбу». А в записках Василия Гроссмана можно прочесть: «Красноармеец после боя, лёжа на траве, говорит сам себе: “Животные и растения борются за существование, а люди за господство”».

    В полёте. 1939—1944 гг.
    В полёте. 1939—1944 гг.

    Большое значение придавал писатель фронтовой тишине. Для него это не просто физическое свойство пространства и времени: именно тишина — как мирная, так и военная — становится мерилом достоинства существования человека на передовой. Сент-Экзюпери писал об этом и в пустыне Северной Африки, и в окопах гражданской войны в Испании, и воюя с фашизмом над полями родной Франции. В условиях страха и ожесточения войны, её звуковой какофонии тишина позволяла личности вновь обрести своё человеческое «я», примириться с неизбежностью ухода, а в случае физической смерти — на миг снова воплотиться во всё то, что она когда-то любила.

    Подобные подходы близки и православной культуре. Например, учитель Александр Матюшин, в 1983 г. принявший монашеский постриг и известный сегодня как иеромонах Роман, писал:

    Молчание всегда превыше слова,
    И тайное — глубиннее, чем явь.
    Внимай себе, коли душа готова —
    Приемли сокровенность бытия.

    Описанием природных явлений на войне Экзюпери настойчиво убеждал читателя в том, что существует тесная взаимосвязь между миром природы и состоянием человеческой души, о которой необходимо помнить, стремясь, по мере сил, к воссоединению этого утраченного единства: в этом одна из основ гармонического бытия — и личности, и «планеты людей», и всего мироздания в целом. Не случайно многие предметы на передовой выступали у писателя символами-метафорами иного мира — яркого, поэтичного и светоносного, который подчинялся не хаосу войны, а естественному ритму и гармонии природы.

    Что же касается психологии фронтовика, то и здесь вывод автора очевиден: только человеку, сохранившему способность хотя бы краткого физического либо ментального единения с природой, предоставлялся дополнительный шанс на победу.

    Свободное время между вылетами. Работа над «Цитаделью»

    Свободное время между вылетами.
    Работа над «Цитаделью»

    Отношение Сент-Экзюпери к природе, запечатлённое в его военной прозе, явно диссонирует с традиционным взглядом христианства на природные явления. Под талантливым пером писателя природа, как во времена язычества, приобретает покров сакральности, выступая в качестве могучего источника духовного роста человеческой личности даже в жестокой обстановке войны.

    У Сент-Экзюпери любовь к природе вполне органично — причём с юных лет — сочеталась с не менее страстным увлечением её извечным антиподом, техникой (прежде всего, авиационной). Психологически это вполне объяснимо: с одной стороны, он всегда ненавидел рутинное, обыденное существование, а с другой, именно «мистический восторг», охватывавший его во время полёта, отвечал интуитивно-романтическим устремлениям этой незаурядной личности.

    Писатель подчёркивал огромную роль технических устройств в реальной жизни военного пилота. Боевая машина становилась продолжением человеческой телесности: «Самолёт регулирует температуру моей крови. Самолёт обеспечивает мою связь с людьми. У меня прибавились органы, которые служат как бы посредниками между мной и моим сердцем». Менялась и психология пилота: «Я больше уже не проектируюсь в безликое будущее. Я уже не тот, кто, быть может, среди огненного вихря войдёт в штопор. …Я тот, кто следит за компасом и держит курс 313°». Эти мелкие, но важные насущные заботы позволяли не замечать стремительный бег времени, включая процесс собственного старения.

    Писатель перед своим самолётом
    Писатель перед своим самолётом

    По мере обретения лётного опыта пилот всё сильнее ощущал связь с машиной. «Мой организм сросся с самолётом. …До вылета это казалось мне непостижимым, а теперь, когда сама машина кормит меня грудью, я испытываю к ней нечто вроде сыновней привязанности». Эта особенность психологии лётчика-фронтовика оказалась настолько значимой, что спустя четверть века её ярчайший образный эквивалент нашёл Владимир Высоцкий в своей знаменитой «Песне самолёта-истребителя». Примечательно, что данное ощущение (как правило, недостижимое в мирное время) олицетворялось и у Экзюпери, и у ряда других авторов с чувством возвращения к утраченным традициям осмысленного существования, означая восстановление душевного равновесия. «В небе лучше, чем на земле, — признавался советский военный лётчик Каменщиков. — Волнения нет, злость, ярость. А когда видишь, как он загорелся, светло на душе». Сравним эту мысль с выводом Сент-Экзюпери: «Там, внизу, всё разлагается!.. Здесь смерть, по крайней мере, чиста! Ледяная и огненная смерть. Солнце, небо, лёд и огонь».

    Такая психологическая установка обеспечивала главное: переход от рефлексии к действию, к борьбе не столько против грандиозной нацистской военной машины, сколько за любовь к человеку. Отводя в текстах немало места созидательным мотивам военной битвы, Экзюпери приходит к выводу: «Всё дело в уважении к Человеку через личность». Именно личность и была попрана фашистским режимом.

    В условиях тотального противостояния Третьего рейха и антигитлеровской коалиции появление в 1942 г. такой книги, как «Военный лётчик», в которой убедительно доказывалась варварская сущность фашизма и моральная нечистоплотность коллаборационистских идей, имело очень большое мобилизующее значение. Поэтизация и романтизация тяжёлого труда военных пилотов, предпринятые Сент-Экзюпери, не встретили, однако, поддержки со стороны большинства его боевых соратников, зачастую воспринимаясь ими как преувеличения, естественные для лётчика-дилетанта.

    «Кто ещё так писал о “мёртвой” технике!» — восклицал герой войны, советский летчик Марк Галлай, отмечая уникальный дар Сент-Экзюпери поэтизировать самолёты, моторы, авиацию в целом. Как ему это удавалось? Именно в момент «укрощения» самолёта Сент-Экзюпери испытывал особенно острое чувство самоутверждения, внутреннего духовного роста. Этот пафос выплеска могучей пассионарной энергии нашёл отражение на страницах многих его произведений. «Он знал, что руки, сомкнувшиеся на штурвале, уже пригнали бурю, как загривок зверя; а сильные, пока ещё неподвижно застывшие, плечи хранят огромный запас энергии». Пилот не просто делал свою работу, но и вёл упорную борьбу против наседавшего хаоса. Существовала и противоположная мотивация: взаимодействуя с самолётом, пилот, по убеждению Сент-Экзюпери, испытывал катарсические ощущения выхода за ограниченные пределы земного бытия, приобщения к духовным ценностям космического порядка. «Фабьен летит сейчас над ночным великолепием облачных морей, но под этими морями — вечность. …Он единственный житель звёзд».

    Счастливое начало жизни...Братья и сёстры: Мари-Мадлен, Габриэль, Франсуа, Антуан и Симона Экзюпери
    Счастливое начало жизни...
    Братья и сёстры: Мари-Мадлен, Габриэль,
    Франсуа, Антуан и Симона Экзюпери

    Подобные ощущения в той или иной степени испытывали все лётчики, но лишь Сент-Экзюпери удалось выразить их в такой блестящей литературной форме. Примечательно, что именно самолёт, по его убеждению, выступал в качестве могучего средства познания человеком удивительного многообразия и красоты окружающего мира.

    В последний период жизни отношение Сент-Экзюпери к технике кардинально меняется. Описывая свои впечатления от полётов на «P—38», он отмечает: «Машина замечательная. В двадцать лет я был бы счастлив получить её в подарок на день рождения. С болью в сердце вынужден сознаться, что теперь, когда мне уже сорок три… эти игры уже не приносят мне особой радости». Перемена психологической установки объяснялась и накопившейся за последние годы усталостью, и приступами депрессии. Но главное заключалось в ином: пришло осознание, что и на войне, и в жизни в целом необходимо стремиться не к внешним результатам (олицетворением которых была сиюминутная власть над самолётом), а к «духовной значительности», «беспокойству духа». Поэтому итоговый вердикт Сент-Экзюпери был вполне закономерен: «Самолёт — всего лишь средство передвижения, в нашем случае — военное…»

    Этот вывод коренился и в глубоком недовольстве, которое испытывал писатель по отношению к современной ему технократической цивилизации. «…Люди нашей эпохи попали в ловушку, — писал он. — Телефонная цивилизация невыносима. …Нынче ни в чём не сосредоточишься, человек сейчас во всём и ни в чём. Ненавижу это растворимое человечество. Если я где-то нахожусь, то я там как бы навечно». Поэтому он советовал своему адресату: «…будьте всё же настороже. Крутить слишком много ручек у приёмника — изнурительно, даже если человек нерастворим». Фактически это был скрытый завет — не увлекаться внешней стороной окружающей нас действительности (включая технику), а стараться раскрыть её внутренний, экзистенциальный смысл.

    Фронтовая проза Сент-Экзюпери органично соединила, казалось бы, несочетаемые начала: рационализм и интуитивизм, реалистические творческие подходы и таинственную магию романтического мироощущения. Именно этот синтез и обеспечил ей поразительное эмоционально-художественное воздействие на читателя, которого захватывали не перипетии жестоких сражений, не испытания военного быта, а прежде всего импульсы загадочной и беззащитной человеческой души. Созданная в годы беспримерной по ожесточённости войны, она раздвигала границы своей эпохи, несла ощущение полноты времени и бесконечности вселенной. Все его произведения тех лет (даже, казалось бы, далёкий от темы войны «Маленький принц») утверждали верховенство личности перед «серыми шеренгами» тоталитарных диктатур. Интересен отзыв выдающегося российского историка ХХ в. А.Зимина, который в одном из своих писем 1976 г. отмечал: «Ещё раз перечитал с наслаждением… Принц — это мечта о добре, красоте и любви, живущая в каждом из нас. …Сказка в то же время — ответ на “Так говорил Заратустра” Ницше (и фашизм): нет, не абстрактная любовь к дальнему… а действенная, нежная и чуткая любовь к ближнему — вот то, что противостоит культу насилия и суеты».

    Сопереживание-доверие будущего читателя имели для Сент-Экзюпери огромное значение. Не случайно тому, кто не прошёл испытание катарсисом в любой его форме, вряд ли будет доступна в полной мере художественная полифония фронтовой прозы Экзюпери. «А посеянное на каменистых местах означает того, кто слышит слово и тотчас с радостью принимает его, но не имеет в себе корня и непостоянен», — гласит Евангелие от Матфея. «Нас учит страдание, — писал позже о наследии Второй мировой войны Генри Миллер. — Война не является неизбежностью, она — выражение нашего грубого и глупого способа обретения опыта… Восхищение, сострадание, любовь идут по пятам смерти».

    Фронтовая литература Сент-Экзюпери — это, главным образом, литература подтекста. Именно подтекст поддерживает в его произведениях незримые связи между людьми, восстанавливает утраченные доверие и понимание, он — как скрытая музыка человеческих поисков и надежд, разрушающая традиционные стереотипы мировосприятия. «Патетика — это и есть ощущение беспредельности», — писал он в «Военном лётчике». Примечательно, что именно подтекст вызывает порою наибольшие трудности при попытке только логическим путём понять произведения Экзюпери. «В этом проблема слов, — предупреждал в своей лучшей книге “Сказки силы” американский писатель Карлос Кастанеда. — Они заставляют нас испытывать озарение, но когда мы поворачиваемся лицом к миру, они всегда подводят». У историка М.Я.Гефтера мы находим мысль, позволяющую образно представить сущность данного подхода: «Не гордыня, а суть: весь Мир в человеке, достижимый на мгновения (и новь уходящий), а эти мгновения — проговариваемый внутрь и переносимый на бумагу оттенок, piano или forte, интонация… Проскок этапов — плата за удивление это».

    Подобный универсальный подход к сущности самого художественного процесса отличал лишь немногих деятелей культуры первой половины ХХ в. Среди россиян ближе всех к нему оказались такие разные по литературно-философской позиции, как А.Белый, М.М.Пришвин, В.П.Полонский. Однако Сент-Экзюпери оказался, безусловно, удачливее в отстаивании своих творческих принципов: ему не было необходимости отказываться от «антропологических» (в современном значении) подходов под давлением господствующей идеологии, как это произошло практически со всеми деятелями отечественной культуры 1920—1940-х  гг.

    Литературно-фронтовой опыт А. де Сент-Экзюпери — ценнейшая и неотъемлемая часть не только литературы и искусства, но и всей культуры ХХ в. Автор наглядно показал — во многом на личном примере — как к человеку, воспитанному в классических европейских традициях, первой его половине приходит новое понимание жизни и смерти, роли природы и техники.

    В чём же заключалось это понимание? Существовало два основных соблазна: либо укрыться от неминуемого приближения смерти путём самоотождествления себя с фронтовым микро- и макроколлективом (путь большинства интеллигентов-европейцев), либо поддаться её притягательному зловещему зову (путь Бориса Савинкова, Эрнста Юнгера, и других воинов-художников). Позже Сильвестр Сталлоне устами своего культового персонажа из фильма «Рембо-2» резюмировал вторую психологическую установку так: «Чтобы выжить на войне, нужно чувствовать себя на ней, как дома». Сент-Экзюпери сознательно выбрал и художественно обосновал принципиально иной, третий путь: переживание осознанного катарсиса в качестве главного средства, помогающего сохранить человеческий облик в жестоких условиях войны. На практике это означало — стоически смотреть смерти в глаза, осознать трагедию личности в неизбежной для неё ситуации и жить с вновь обретённым сознанием, переживая личное существование как долг перед сакральным даром бытия и черпая в таком осознании мужество в отстаивании общечеловеческих ценностей. Этот гуманистический завет особенно значим для постиндустриального общества начала XXI в., основанного преимущественно на идеологии лично-эгоистического успеха.

    Где-то неподалёку от Марселя, в водах Средиземного моря он нашёл свой последний приют...
    Где-то неподалёку от Марселя,
    в водах Средиземного моря
    он нашёл свой последний приют...

    Деятели культуры первой половины ХХ в. перед лицом войны в ответ на извечный вопрос, с кем они, в большинстве случаев демонстрировали, что — отнюдь не с культурой, вечной и универсально-гуманистичной, а со своими народом, классами, партиями, идеологиями. Государственно-патриотические интересы, исторически обусловленные в тот период необходимостью защиты национальной независимости, а также жизни, чести и благополучия соотечественников, оказались для них значимее общечеловеческих культурных ценностей. Сент-Экзюпери блестяще доказал — как оказалось, ценою своей жизни — верховенство духовно-физического пространства культуры над утилитарной территорией авторитарных режимов и культов. Быть «живым и только — до конца»; выйти из общей шеренги тоталитарного мышления и образа действия при помощи катарсического сопереживания с опытом другого; сохранить человеческую душу — таковы, пожалуй, главные заветы, оставленные нам и литературно-фронтовой прозой, и всей жизнью Сент-Экзюпери. Именно они определяют высокую историко-документальную и гуманистическую ценность творений мастера — краеугольного камня как художественного восприятия его литературных произведений, так и современных попыток их интерпретаций.

    Сергей КОЗЛОВ,
    доктор исторических наук
    (Институт российской истории РАН)


    Советуем прочитать

    Сент-Экзюпери А., де. Военные записки. 1939—1944: Худож. публицистика / Пер. с фр.; предисл. Л.Г.Андреева. М., 1986.

    Он же. Избранное / Пер. с фр.; вступ. ст. М.Л.Галлая. М., 1987.

    Он же. Цитадель: Роман / Пер. с фр. М., 2002.

    Буковская А. Сент-Экзюпери, или Парадоксы гуманизма / Пер. с польск. М., 1983.

    Шифф С. Сент-Экзюпери. Биография / Пер. с англ. М., 2003.

    Кейт К. Антуан де Сент-Экзюпери. Небесная птица с земной судьбой / Пер. с англ. Н.Д.Стиховой. М., 2003.

    Грааф Д., Ванн Д., Нэйлор Т.Х. Потреблятство: Болезнь, угрожающая миру / Пер. с англ. М., 2003.

    TopList