© Данная статья была опубликована в № 10/2007 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 10/2007
  • Детектив галантного века

    Детектив галантного века

    Братья Архаровы на службе государю и Отечеству

     

    Материал для подготовки уроков по темам «Реформы Екатерины II.
    Оранизация управления в губерниях и уездах», «Культура и быт России в середине
    и второй половине XVIII в.», «Россия в период правления Павла I». 7 класс

     

    Николай Петрович Архаров
    Николай Петрович
    Архаров

    Карьера московского обер-полицеймейстера Николая Петровича Архарова сложилась далеко не сразу. Он родился в 1742 г., рос как классический недоросль, живя в имении своего отца, отставного бригадира, и не получая никакого регулярного образования, так что к 16 годам едва выучился писать и читать. На этом этапе с учёбой покончили раз и навсегда — в 1754 г. его записали солдатом в лейб-гвардии Преображенский полк, при этом офицерский чин он выслужил лишь через семь лет. И вот тут-то не было бы счастья, да несчастье помогло: в 1771 г. в Москве разразилась эпидемия чумы, вспыхнул бунт городской черни. В Москву был спешно отправлен граф Григорий Орлов с войском, в числе которого был и Николай Архаров, состоявший в скромном чине майора. Он сумел достойно проявить себя в охваченном анархией зачумлённом городе, поэтому, рапортуя императрице о наведении относительного порядка в древней столице, Орлов отметил «энергичную распорядительность» Архарова. Вскоре после столь лестного замечания всесильного фаворита последовал приказ императрицы, которым господин Архаров был произведён в полковники армии и назначен московским обер-полицеймейстером. Спустя три года его «энергичная распорядительность» потребовалась при расследовании дела о пугачёвском бунте, и вновь он не ударил в грязь лицом, а потому в 1775 г. получил чин бригадира, с которым когда-то вышел в отставку его отец. Сам же Николай Петрович останавливаться на достигнутом не собирался. В ту пору он сделался довольно популярной фигурой не только в Москве, но и далеко за её пределами, стяжав на посту московского обер-полицеймейстера славу необычайно ловкого сыщика.

    Методы, применявшиеся Архаровым при розысках преступников и ведении следствия, вполне можно назвать «дедукцией», а его действия поражали своей оригинальностью и неожиданностью. Был такой случай: в мясной лавке пропал кошелёк с деньгами; мясник заподозрил в краже заходившего в лавку писаря; полиция его арестовала, причём у него при обыске нашли кошель с монетами.

    Писарь стал утверждать, будто кошелёк его. Архаров, сведя мясника с писарем на очной ставке, выслушал обоих, приказал принести котёл с кипятком, и велел высыпать в него монеты из кошелька. Он внимательно посмотрел на воду, а потом вынес свой приговор: «Деньги принадлежат мяснику, а писарь врёт, собака». Почему Николай Петрович так решил? Он просто заметил на воде блёстки жира, что натолкнуло его на мысль: мясник пересчитывал деньги жирными пальцами, монеты — его. В XVIII в. такое логическое построение казалось чудом — писарь решил, что Архаров колдун, и, перепугавшись до смерти, во всём сознался.

    Слава о сыщицком таланте московского обер-полицеймейстера, достигнув Петербурга, распространилась оттуда по всей Европе, и, наконец, достигла самого Парижа. Знаменитый мсьё де Сартин, возглавлявший королевскую полицию при двух последних Людовиках, ловкий делец и непревзойдённый сыщик, сам раскрывший множество запутанных дел, писал в Москву письма, где выражал своё восхищение методами сыска господина Архарова, о которых узнавал из рапортов французского посла при дворе русской императрицы. С той поры московского обер-полицеймейстера в высшем обществе стали величать не иначе как «русским де Сартином», что во времена повальной франкофилии считалось знаком высочайшего признания.

    На мудрость и искусство Архарова уповали многие, и именно поэтому начальник московской Розыскной экспедиции князь Николай Фёдорович Барятинский привёл однажды к Николаю Петровичу своего приятеля Глебова, с которым приключилась странная история. Имея около 40 тыс. руб. годового дохода, Глебов нигде не служил, а просто, как тогда говорили, «жил на Москве барином». Жена его умерла, не оставив ему детей, в карты Глебов не играл, охотой не увлекался, вина не любил, а оттого никак не мог подыскать себе подходящую компанию. Некий господин Алферьев, чья молодость пришлась как раз на ту пору, вспоминал: «В молодых людях, живших совершенно праздно тогда в Москве, было заметно стремление к разврату разного рода, и сам я был вовлечён этим потоком в разные непростительные шалости. Кто теперь поверит, что тогда молодой человек, который не мог предоставить очевидных доказательств своей развращённости (следов сифилиса, в те времена повальной болезни в Европе), был принимаем дурно или вовсе исторгался обществом своих товарищей, и чтобы этого не произошло, наклёпывал на себя такие грехи, которые и совершить он не мог».

    Не желавший предаваться ни настоящим, ни придуманным порокам, томимый тоской, господин Глебов был рад всякому новому знакомству, и один из его приятелей представил ему мсьё Паррена. Этот француз, человек бывалый и много ездивший по свету, обладал полезным талантом очаровывать людей любезностью и занимательными рассказами о своих приключениях. После двух-трёх визитов в дом Глебова мсьё Паррен сделался ему просто необходим – когда его не было рядом, Глебов скучал вдвое пуще прежнего.

    Спустя несколько недель после их знакомства, новый друг Глебова присоветовал побороть хандру… женитьбой. Но осторожный Глебов отвечал, что жениться на ровеснице или вдовице не хочет, а брать молодую девицу опасается, поскольку сам уже в летах: любить она его не будет, а он станет её ревновать.

    — Мсьё Глебов, — убеждал Паррен, — лёгкая ревность — важная часть в семейной жизни: она молодит человека, освежает чувства, не позволяя мужчине распускаться!

    Он предложил ему взять за себя молодую, красивую и образованную сироту, уверяя, что именно такая у него есть на примете: крестница мадам Пике, уроженка Марселя, некая Мари Рабо, девица 19 лет. Вдвоём с французом Глебов несколько раз побывал в салоне мадам Пике и недурно провёл время в почти семейной обстановке порядочного дома. Девицу, о которой говорил мсьё Паррен, он приметил ещё во время первого визита, и был вполне согласен с тем, что она весьма хороша собой.

    А.Кулаков. Старые Кожевники в Москве
    А.Кулаков. Старые Кожевники в Москве

    Паррен без устали нахваливал свою протеже, уверяя, что сиротка скромна, целомудренна и сумеет оценить ту доброту, которую проявит Глебов, женившись на ней. Попавший под влияние ловкого француза, наш простак отнекивался недолго и спустя всего неделю после их первого разговора просил руки девицы. Единственными условием со стороны Мари и её крестной были тайность перехода из католичества в православие и совершение брака без широкой огласки, лучше всего в какой-нибудь сельской церкви, поскольку девица была очень набожна и стыдлива. Ещё невеста попросила Глебова взять к себе в дом её горничную, мадмуазель Шевато, к которой она привыкла. Глебов не нашёл в этих условиях ничего необычного и согласился, а по совету Паррена нанял ещё и француза-камердинера Курбе, чтобы молодой жене было с кем поговорить на родном языке, покуда она не выучится сносно изъясняться по-русски.

    Всё так и вышло: почти тайно Мари Рабо приняла православие и стала называться Марьей Петровной, а потом было венчание в маленькой сельской церкви, и Глебов ввёл в свой дом молодую супругу. Хотя застенчивости и стыдливой целомудренности, о которой столь много говорил до женитьбы Паррен, в ней не обнаружилось, Глебов был даже доволен некоторой опытностью и умелостью жены, ибо сам в этих вопросах был не очень-то искушён. От прежней скуки не осталось и следа — всё было в точности так, как обещал мсьё Паррен, и счастливая для Глебова пора продолжалась до тех пор, пока он не нашёл в туалетной комнате своей жены записку. По-французски Глебов читал плохо, да и написано было неразборчиво, но всё же и его знаний хватило на то, чтобы понять главное: некто неизвестный наставлял Марью Петровну, как поискусней скрыть от супруга «некоторые обстоятельства, предосудительные для женской чести».

    В душе Глебова поселилось страшное подозрение в отношении жены и окружавших её французов, но он постарался не подать виду и выжидал случая. Мадам Мари, Шевато и Курбе были очень осторожны, и в течение месяца никаких иных улик их дурных намерений Глебову обнаружить не удалось. Жена была ласкова и заботилась о нём, он же к ней охладел и видел во всём одни лишь уловки. Теперь всякий раз, прежде чем заснуть, он какое-то время притворялся спящим и наблюдал за тем, что станет делать его жена.

    И вот однажды эта хитрость обманула бдительность Марьи Петровны. Как-то раз, когда Глебов по обыкновению притворился, что спит, жена его встала и потихоньку вышла из опочивальни. Глебов шёл за нею следом до комнаты горничной Шевато. Он прокрался к самой двери и прислушался к тому, что происходило в комнате. А из неё, к немалому его изумлению, слышался приглушённый голос господина Паррена, отчитывавшего его супругу, как провинившуюся служанку, называвшего её медлительной дурой, неспособной выманить у такого олуха, как Глебов, ничего стоящего для себя и всей пославшей их компании: «Где бриллианты его первой жены, — зло спрашивал Паррен, — почему они ещё не у тебя? Вернее сказать, не у нас? Твои ласки ему надоели, так теперь ты должна его изводить ежечасными просьбами и настойчивостью!»

    Императрица Екатерина Великая в последние годы царствования

    Император Павел I

    Генерал-аншеф граф А.Г.Орлов-Чесменский. С гравюры Тоунлея. 1783 г.

    Императрица
    Екатерина Великая
    в последние годы
    царствования
    Император Павел I
    Генерал-аншеф
    граф А.Г.Орлов-Чесменский.
    С гравюры Тоунлея. 1783 г.

    Потрясённый этим открытием Глебов тихонечко вернулся в спальню, лёг, дождался, когда пришла со своего тайного рандеву жена, и лишь потом заснул.

    Утром оба были хмуры, и, завтракая, Глебов, не выдержав, спросил Марью Петровну:

    — Ты, матушка, ничего мне сказать не хочешь ли?

    Или сказано это было как-то по-особенному, или нервы у Марьи Петровны после ночного разговора с Парреном были натянуты, но намёк мужа окончательно её добил. После его слов, она, обливаясь слезами, пала ему в ноги и повинилась. Оказалось, что и знакомство Паррена с Глебовым было не случайностью, и сватовство к ней затевалось с умыслом. Да и лет ей было не 19, а все 24. Зовут же её действительно Мария Рабо, и она сирота, но в Марселе никогда не бывала, а воспитывалась из милости в богатом семействе парижан, водивших знакомство с тем, кто в России называл себя Парреном. Он обольстил сиротку, увёл из дома благодетелей и сделал своей любовницей, получив над нею полную власть. Выдав замуж за Глебова, француз теперь требовал, чтобы она получала от мужа подношения, которые через слуг передавала ему. После того, как на Глебова обрушились откровения жены, он растерялся и совершенно не знал, что делать, и потому пошёл за советом к своему другу князю Барятинскому, а тот отвёз его прямиком к Николаю Петровичу Архарову.

    Внимательно выслушав историю Глебова, Архаров некоторое время раздумывал, а потом приказал своим людям немедля прислать к нему Максима Ивановича Шварца, одного из своих сотрудников.

    — Это малый ловкий и дельный, — сказал Николай Петрович Глебову и Барятинскому, — хотя душонка у него такая же, как и фамилия (schwarz — нем. «чёрный»).

    Репутация у Максима Ивановича действительно была самая жуткая – хитрец и костолом, он добивался результатов, не стесняясь в способах. Но всё же добивался, а потому был ценим и прощаем за все свои «шалости». Когда Шварц явился, Николай Петрович его спросил:

    — Знаешь ли ты, Максим Иванович, такого француза, Паррен его фамилия?

    — Как не знать, ваше благородие! Это не тот ли самый, что свою прежнюю любовницу выдал за нашего богатого помещика? — отвечал Шварц.

    — Про то, кого он там на ком переженил, не наше с тобою дело. Нужно мне знать сегодня же об этом человеке все подробности: кто, чем занимается, на какие доходы живёт? Прежде на него жалоб не было, и принят он в лучших домах, так что действуй осторожно, но чтобы утром ты мне представил отчёт о всей его жизни и знакомствах.

    Отпустив Шварца, Архаров условился с Глебовым, что тайно явится к нему в дом и переговорит с Марьей Петровной лично.

    Граф Ф.В.Ростопчин

    Е.А.Архарова. В.Л.Боровиковский. XVIII в.

    Иван Петрович Архаров

    Граф
    Ф.В.Ростопчин
    Е.А.Архарова.
    В.Л.Боровиковский. XVIII в.
    Иван Петрович
    Архаров

    Вечером Архаров и Шварц, сменившие форменные мундиры на партикулярное платье и назвавшиеся другими фамилиями, отправились в дом Глебова как обычные гости. Необычным был допрос, устроенный хозяйке дома. Обещав ей, что всё рассказанное будет сохранено в тайне, они на ломаном русском вначале услышали следующее:

    — Здесь, кажется, говорят: не следует оплакивать растрепанные волосы на отрубленной голове. Скрывать мне больше нечего.

    Она открыла господину Архарову и его помощнику, что настоящая фамилия Паррена — Дюкро. Мошенник и авантюрист, он, скрываясь от французской полиции и мсьё де Сартина, вынужден был покинуть Париж и, переменив фамилию на Паррен, перебраться в Вену, где выдавал себя за физика, химика и механика. Здесь он рассчитывал основать общество «просвещённых алхимиков», но дело не пошло – австрийцы не проявили особенного радушия, легковерия и щедрости, этих главных составляющих успеха господ алхимиков, астрологов и прочих знатоков «тайных наук». Вот и пришлось ему из Вены отправиться в Россию, где, по уверению Паррена, «дураков водится больше». Он поселился в Петербурге и попытался завязать полезные знакомства, в течение года собрал свою свиту, в которую, помимо повсюду ездившей за ним Рабо, вошли ещё фокусник Медер, слесарь Курбе, кондитер Гофман, бывшая надзирательница пансиона Пике и швея Шевато.

    Всей компанией они перебрались в Москву, где Паррен-Дюкро нанял себе квартиру в доме Левашова, а свиту поселил отдельно, в Кожевниках, где в доме Мартьянова мадам Пике сняла помещение, выдавав себя за состоятельную вдову полковника французской военной службы. С нею на положении крестницы поселилась Рабо, да и остальные. Медер числился «другом дома», а Курбье, Гофман и Шевато играли роли слуг, но своих ролей придерживались только при посторонних, а между собой держались как ровня. По словам Марьи Петровны, денег у Паррена было много, ей он выдавал больше чем достаточно, требуя, чтобы она всегда прекрасно и к лицу одевалась. Напоминал и о беспрекословном подчинении.

    — Я сделаю тебя счастливой, Мари, — обещал он ей. — Мы сейчас живём в такой стране, где всего можно достигнуть одной лишь ловкостью ума!

    При удачном воплощении его планов Паррен сулил уже через полгода увезти Мари в Лондон или Мадрид, а пока заставлял её снова и снова повторять «легенду», которую он придумал для неё — на случай неожиданных вопросов. Она должна была отвечать сразу же и как можно естественнее.

    Салон мадам Пике был большой ловушкой: его посещали многие господа, молодые и старые, но все очень состоятельные. Многие из них играли в карты. Заслышав о картах, Архаров спросил:

    — В какие игры играли гости?

    — Чаще всего в «фаро», — отвечала Марья Петровна.

    — Кто метал банк?

    — Обычно мсьё Медер.

    — Все ли занимались игрой? Кто именно бывал в гостях? По каким дням бывали собрания? Были ли это особо назначенные дни или всякий мог приходить ежедневно? — сыпались один за другим короткие и чёткие вопросы Архарова

    — Гости приезжали ежедневно, но все по приглашению — незнакомых между собой не было, — дрожащим голосом поясняла Марья Петровна. — Когда в доме появился мсьё Глебов, его стали принимать в особенные часы, когда кроме нас, живших в квартире, никого не было.

    Оказалось, что гости салона Пике не только играли, пили и слушали рассказы Паррена. В квартире имелась особая комната, так называемый «кабинет мсьё Паррена».

    — Туда для меня, Шевато и мадам Пике хода не было, — рассказывала мадам Глебова, — в этом кабинете мсьё Паррен после ужина запирался с избранными гостями, говоря, что они ставят физические опыты.

    Роли Пике и Шевато менялись в зависимости от ситуаций: при Глебове они изображали женщин серьёзных и набожных, а при иных обстоятельствах, наоборот, казались легкомысленными, будто бы не имеющими понятия о благонравии:

    — Как низко я ни пала, — говорила Марья Петровна, — но я не решусь вам описать то, на какие опыты порочности решались эти дамы!

    В заключение, по просьбе Архарова, она назвала имена всех тех, кого вспомнила из числа гостей, бывавших в квартире мадам Пике.

    Императрица Мария Фёдоровна

    Е.И.Нелидова. Д.Г.Левицкий. 1773 г.

    Императрица
    Мария Фёдоровна
    Е.И.Нелидова.
    Д.Г.Левицкий. 1773 г.

    Суммировав данные, полученные от Глебовой, с тем, что успел раскопать Шварц, «русский де Сартин» решил провести внезапную облаву. Спустя сутки после разговора в доме Глебова на квартиру в доме Мартьянова пожаловали с обыском и задержали всех, кого застали в притоне. Особенно Архарова заинтересовал «кабинет Паррена» — первым делом он осмотрел именно его. В секретной комнате обнаружилась отлично оборудованная лаборатория, снабжённая всеми необходимыми для производства опытов инструментами и приборами, а также большая библиотека книг и рукописных сочинений по алхимии, астрологии и магии. В тетрадях оказались записи рецептов различных «средств» и «зелий», которые возвращали красоту увядающим дамам, пробуждали молодой задор в стариках и делали любовников неутомимыми. Готовилось также и «приворотное зелье» — достаточно было угостить им предмет своего вожделения, как им или ею овладевала безумная страсть, бросавшая их в объятия клиентов Паррена. В своём искусстве изощрялся кондитер Гофман, который умело начинял конфеты «произведениями» лаборатории Паррена, и стоили эти конфетки весьма недёшево. Тем, кого не интересовал флирт, предназначались «опыты порока», проводимые мадам Пике и Шевато, которых клиенты богато одаривали «за мастерство».

    Любое занятие в салоне Пике, так или иначе, приносило Паррену солидные прибыли. Проще говоря, он снабжал компанию московских развратников и шалопаев наркотиками собственного производства, искусными кокотками и предоставлял возможность сразиться в азартные игры. В комнате у фокусника Медера, подвизавшегося в роли банкомёта, был найден целый склад предметов его шулерского ремесла: большой запас подобранных и краплёных колод и фальшивых кубиков для игры в кости.

    В тот же день обыски были произведены на квартире самого Паррена-Дюкро, в доме Левашова, а также в комнатах Шевато и Курбе, живших у Глебовых. Там ничего особенного не отыскалось, лишь у Курбе изъяли большой набор слесарных инструментов, множество разных ключей и коллекцию прекрасных отмычек.

    Арестованных французов: самого Паррена, Курбе, Пике, Шевато и немца Гофмана по представлению Архарова выслали из России, с запрещением впредь появляться в её пределах под страхом строгого наказания. Марья Петровна Глебова подверглась «домашнему взысканию»: Глебов отправил её в одну из своих дальних деревень, «чтобы она там оплакивала свои несчастья и заблуждения».

    По прошествия года он сам поехал к ней и, узнав от приставленных наблюдать за «ссыльной», что поведения она была самого скромного и кроткого, помирился с женой, забрал обратно в Москву, где и зажил с ней во взаимной любви и уважении. Спустя годы Глебов, всегда считавший Архарова своим спасителем, явился к нему с визитом, искренне благодарил Николая Петровича и со слезами на глазах уверял, что совершенно счастлив со своею Марьей Петровной. «Чего на свете не бывает!» — только и сказал на это хладнокровный «русский де Сартин».

    Императрица Екатерина Великая ценила таланты Николая Петровича и несколько раз поручала ему дела особой важности, и сыщик никогда не подводил свою государыню. Верная служба принесла ему, помимо славы, многочисленные награды, повышения в чинах и должностях. Практические занятия сыском Николай Петрович оставил в 1782 г., когда в чине генерал-майора стал генерал-губернатором Москвы. Спустя год Архарова произвели в генерал-поручики, и в 1784-м он занял должность начальствующего над огромной территорией — генерал-губернатора Новгородского и Тверского наместничеств, и одновременно с этим директора водной коммуникации России. Во время русско-шведской войны 1788—1789 гг. Николай Петрович предоставил правительству проект защиты финской границы частями, которые он предлагал сформировать, набрав для службы мелкопоместных дворян Новгородского и Тверского наместничеств. Получив на это одобрение, он претворил свой план в жизнь, за что, по окончании войны, в 1790 г. был награждён Владимирской лентой.

    Карьера его не пошатнулась и со сменой правления. В отличие от большинства любимцев императрицы Екатерины II, Архаров сумел вовремя сориентироваться в ситуации и заслужил полное доверие вступившего на престол Павла Петровича. В день кончины императрицы Архаров был в Петербурге, именно ему, как опытному полицейскому и надёжному человеку, поручили совершить весьма символический и небезопасный акт: привести к присяге новому государю графа Алексея Орлова-Чесменского. Знаменитый «Алехан», старший из братьев Орловых, столь близких к Екатерине, герой войн, автор блестящих побед на суше и на море, а главное, участник её восшествия на престол, которое более походило на переворот, Алексей Орлов не без оснований подозревался в убийстве императора Петра III, трон которого и «унаследовала» его супруга.

    Император Павел не простил ни матери, ни её фаворитам убийство отца, и потому в акте принесения присяги на верность того, кого полагали главным виновником Петра III, Павел видел важнейшее для государства событие – если уж Алексей Орлов присягнул, то остальные должны были это сделать безропотно. Но Орлов-Чесменский не явился во дворец, как было велено сделать всем дворянам, жившим в Петербурге, — сказавшись нездоровым, он остался дома. Тогда к нему отправились Ростопчин и Архаров, заставив-таки старого вояку присягнуть Павлу. Это произошло 6 ноября 1796 г., а через три дня, 9 ноября, Николай Петрович был произведён в чин генерала от инфантерии. При награждении император Павел, сняв с себя Андреевскую ленту, лично возложил её на Архарова, назначив его вторым, после наследника престола, генерал-губернатором Санкт-Петербурга. При этом он потрепал его по плечу, произнеся: «Николай Петрович! Вы, сударь мой, барабаньте мне правду, так же, как я барабаню теперь по вашему плечу!»

    Архаров обещание дал и, надо сказать, слово своё сдержал. К тому времени Николай Петрович был уже опытный, видавший виды ловкий интриган. Он применил тактику, которая принесла успех многим царедворцам: раскусив характер императора, опасавшегося всякого рода заговоров, он всячески провоцировал его подозрительность своими доносами и в то же время уверял, что держит всё под контролем. Так создавалось впечатление его исключительной прозорливости и распорядительности. Благодаря этому Николай Петрович вскоре занял при дворе положение доверенного лица императора. Для того, чтобы укрепить его ещё более, Николай Петрович, как водится в таких случаях, стал протаскивать на разные должности своих людей, не забыв облагодетельствовать и родного братца, Ивана Петровича.

    Особняк И.П.Архарова. Ныне Дом учёных. Москва. Ул. Пречистенка, д. 16.

    Особняк И.П.Архарова. Ныне Дом учёных. Москва. Ул. Пречистенка, д. 16.

    Особняк И.П.Архарова.
    Ныне Дом учёных. Москва. Ул. Пречистенка, д. 16.

    Тот был немного моложе, но характерами они были совсем не схожи — если старший Архаров был деятельным интриганом, то младший — человеком добродушным, мягким и любезным. Он также начинал службу в Преображенском полку, потом участвовал в знаменитом средиземноморском походе русской эскадры под командой Алексея Орлова (вошедшем в историю как «Морейская экспедиция»), в битве при Чесме, где командующий флотом, разгромивший турок на море, присовокупил к своей, и без того славной фамилии, прибавление «Чесменский». Воевал Иван Петрович и против Пугачёва и был отмечен, но продолжать карьеру не стал. Он женился на богатой невесте, Екатерине Александровне Римской-Корсаковой и, достигнув чина генерал-майора, вышел в отставку, поселился в деревне, целиком посвятив себя управлению пребывавшими в расстроенном состоянии огромными имениями — приданом супруги. От этих мирных занятий Иван Петрович был оторван по воле брата, который убедил императора назначить его вторым военным губернатором Москвы, в помощь другому военному губернатору, престарелому князю Долгорукову.

    Явившегося ко двору Ивана Петровича немедля произвели в генералы от инфантерии, пожаловали орденом Св. Анны II степени и тысячью душ крепостных. Благодаря императора за награды и назначение, Иван Петрович честно посетовал на то, что провёл много лет в деревне и порядком подзабыл армейский регламент, а посему опасается, как бы не оплошать на посту военного губернатора. Павел I обнадёжил его, сказав, что даст хорошего помощника, и назначил московским плац-майором (плац-майор — старший офицер при коменданте) полковника Гессе, строго прусского офицера.

    Усадьба Н.П.Архарова, которой он владел с середины 1770-х гг. Москва. Ул. Пречистенка, д. 17.

    Усадьба Н.П.Архарова,
    которой он владел с середины 1770-х гг.
    Москва. Ул. Пречистенка, д. 17.

    Прибыв в Москву, Иван Петрович Архаров во всём, что касалось организации службы, слушался Гессе, и злоязыкие московские остроумцы называли пруссака «губернаторским дядькой». Впрочем, их совместная деятельность была вполне успешной. Положение второго военного губернатора, по сути, означало должность московского обер-полицеймейстера, и, улучшая положение дел в этой области, Архаров при помощи Гессе в короткий срок сформировал из восьми гарнизонных батальонов особый пехотный полк, солдаты которого выполняли полицейские функции. Полк по имени шефа стали называть «архаровским», а солдат полка «архаровцами». Стараниями Гессе в полку была заведена столь суровая дисциплина, что само имя — «архаровец» стало потом нарицательным, запечатлелось в истории и вошло в разговорную речь.

    Милейший Иван Петрович быстро сошёлся с москвичами, очаровав их своим хлебосольством и любезностью. Его дом на Пречистенке был открыт с утра до ночи — он держал открытый стол, каждый день у него обедали не менее четырёх десятков гостей, а по воскресеньям военный губернатор давал балы, собиравшие лучшее московское общество.

    Не малую роль в приобретении популярности дома Архаровых играла супруга военного губернатора — Екатерина Александровна. Она вела хозяйство образцово, в соответствии со всеми требованиями времени, но умела всему придать вид простоты и патриархальности. Скажем, в доме была такая традиция: на Пасху, вернувшись со службы, господа христосовались с челядинцами, коих в огромном доме было человек до шестидесяти, а потом усаживали их за приготовленные столы разговляться, угощая и прислуживая им, как велел старинный русский обычай.

    Иван Петрович вполне благополучно губернаторствовал в Москве, а в Петербурге, спустя всего полгода после его назначения, нежданно-негаданно в одночасье рухнула карьера Николая Петровича. Как водится, вышло всё из-за сущего пустяка – старый и опытный служака переусердствовал, стремясь угодить императору. Долго ему удавалось предугадывать его капризы, но тут он дал маху, прогадав с тем, что сейчас бы назвали «дизайном городского ландшафта».

    Когда вскоре после коронации, состоявшейся 5 апреля 1797 г., император, оставив жену и детей в Петербурге, отправился осматривать литовские губернии, Николай Петрович затеял подготовку для него приятного сюрприза — строжайшим образом наказал всем жителям столицы ко времени возвращения императора одинаково выкрасить ворота домов и заборы. За образец были взяты чёрно-жёлто-белые цвета российского флага, которые прежде использовались только при колеровке шлагбаумов городских застав. Сразу же после распоряжения Архарова все петербургские маляры, пользуясь своим исключительно выгодным положением, стали ломить за покраску несуразные цены, отчего слишком многие петербуржцы были недовольны и возроптали.

    Этот ропот достиг ушей императрицы Марии Фёдоровны, которая, к слову сказать, недолюбливала Николая Петровича и прочила на его место другого человека, родственника камер-фрейлины Нелидовой, Ф.Ф.Буксгевдена. Екатерина Ивановна Нелидова при дворе занимала особенное положение – эта воспитанница Смольного института была фрейлиной Марии Фёдоровны, и в 1793 г., когда Павел Петрович был ещё великим князем и наследником-цесаревичем, стала его любовницей. Когда же пошли об этом толки, удалилась в Смольный монастырь, но пострига не приняла. С восшествием на трон Павла Петровича её вернули ко двору в звании камер-фрейлины и, как пишут деликатные мемуаристы, «она была подругой императрицы и вместе с тем другом императора Павла Петровича». Нелидова всюду протаскивала своих друзей и родственников, присмотрев для Буксгевдена пост, который на тот момент занимал Архаров. Когда эти две дамы ополчились против попавшего впросак Николая Петровича, шансов удержаться на прежнем месте у него не осталось. Главную мину подложила императрица, при встрече венценосного супруга указавшая ему на шлагбаумную расцветку ворот и заборов.

    — Что значит сия нелепость? — поинтересовался император.

    Супруга рассказала ему о приказе Архарова, присовокупив подробности — какими усилиями это единообразие было достигнуто и во что оно обошлось петербуржцам. Вздохнув, она добавила, что мужу, конечно, лучше знать, но не стоило, пожалуй, поручать этого дела Архарову, который видно, что-то не понял, но не посмел ослушаться, исполняя желание императора.

    — Да что я, дурак, что ли, отдавать такие приказания? — вознегодовал Павел Петрович.

    Вопрос его остался без ответа, а Архаров в тот же день получил приказ немедленно оставить Петербург, и его место тут же занял Буксгевден.

    Поселившись после удаления из столицы в Москве, Николай Петрович, будучи человеком холостым, часто бывал в доме брата, который по-прежнему занимал пост второго военного губернатора.

    Так прожил он до 1800 г., и всё это время за опальным вельможей велось тайное наблюдение, которое велено было учредить новому московскому главнокомандующему графу Салтыкову.

    Доклады о поведении и речах Архарова регулярно отсылались прямо императору Павлу, и сколь опытен и осторожен ни был в подобных вещах «русский де Сартин», а всё же не уберёгся. Как-то раз, перебрав вина за столом у брата, он высказался-таки по поводу «необдуманных порывов императора», о чём, конечно же, было доложено Салтыкову, а тот передал его слова в очередном рапорте. Этого оказалось достаточно, чтобы 23 апреля 1800 г. вышел приказ об увольнении обоих Архаровых от службы, а 24 апреля графу Салтыкову было послано следующее повеление: «По получении сего повелеваю вам немедленно объявить обоим братьям генералам от инфантерии Архаровым повеление моё немедленно выехать из Москвы в свои деревни в Тамбове, где и жить им впредь, до повеления».

    Проститься с полюбившимся губернатором приезжало много народу. Когда обнаружилось, что у Ивана Петровича нет денег на выезд и сдачу «Архаровского полка», друзья собрали для него более 20 тыс. руб. Карамзин привёз ему в подарок книги. Народу собралось много, но «отставленному без мундира» Архарову было не в чем выйти к ним – не оказалось даже приличного штатского сюртука! Всё свершилось столь стремительно, что сшить сюртук не успели, и, не дав Ивану Петровичу со всеми проститься, комендант спешно вывез его за город.

    Виновник же всей этой кутерьмы, Николай Петрович, как раз в это время был на охоте в имении князя Лопухина. Узнав об отставке и высылке брата, он выехал встретить его на Коломенскую дорогу. Вдвоём они несколько дней жили в 16 верстах за городской заставой, поджидая, пока из Москвы тронется обоз супруги Ивана Петровича — со скарбом, чадами и домочадцами. Затем вместе они отправились в Тамбов, где и прожили в своих поместьях до самой смерти выславшего их Павла I, умершего «при странных обстоятельствах» всего 11 месяцев спустя.

    Восшедшему на престол новому императору братья напомнили о себе поздравительными письмами. Александр I ответил им любезно, приказал опять зачислить их на службу и разрешил жить, где пожелают, однако ни одному из братьев не дал никакого назначения. Эти двое были из другого времени, галантный XVIII в. закончился, а вместе с ним закончилась и карьера обоих Архаровых, хоть оба прожили ещё порядочно. Они поселились в Москве, и лишь война с Наполеоном в 1812 г. заставила их покинуть любимый город. Постаревший «русский де Сартин» отправился в своё тамбовское имение Рассказово, где и провёл остаток дней, отдав Богу душу в январе 1814 г. Иван же Петрович с семейством перебрался в Петербург и братца пережил всего на год с небольшим, в феврале 1815 г. оставив земную юдоль.

    Валерий ЯРХО

    TopList