© Данная статья была опубликована в № 01/2007 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 01/2007
  • Декабрьский бунт

     

    Материал на с. 20—29 рекомендуется для подготовки урока по теме
    «Становление Советской власти». 9, 11 класс

    Декабрьский бунт

    Как рождалась советская власть в Коломне

    Какова она, «родная советская власть», жители подмосковного города Коломна основательно распробовали уже к декабрю 1917 г. Подвоз продуктов в город прекратился совершенно, но хлеб был – его пекли крестьяне; только они продавали его на рынке втридорога, и покупать хлебушко могли немногие.

    Ещё в октябре в городе были сформированы по территориальному принципу отряды красногвардейцев, которые, не признавая над собой руководство Совдепа и комиссаров, распоряжались на той территории, которую самочинно объявили «своей».

    Ян Янович Грунт
    Ян Янович Грунт

    Большинство представителей новой власти, сразу получившие общую кличку «товарищи», столкнувшись с суровой реальностью, оказались далеко не на высоте положения. Они были очень молоды — уездному комиссару Яну Грунту, бывшему гимназисту и профессиональному революционеру, едва исполнилось 26 лет, а остальные в подавляющем большинстве были ещё моложе, да к тому же не имели ни профессии, ни сколько-нибудь солидного образования. Их донимали тысячами разных вопросов, ответов на которые они, как правило, не знали. Всё, за что эти «товарищи» брались, тут же превращалось в проблему, которую они пытались решать единственным известным им «революционным способом» —путём насилия.

    Столкнувшись с этими управленческими потугами, обыватели никакого пиетета перед новой властью не испытывали. Коломенские бабы, прозванные «амазонками» за то, что ещё при Временном правительстве несколько раз били продкомиссаров, когда задерживалась выдача муки и сахара, каждое утро приходили под окна квартиры Грунта и будили его криками: «Эй, комиссар! Выходи! Хлеба давай! Есть хотим!»

    Он через форточку кричал им в ответ, что хлеба нет и когда подвезут, неизвестно. Однажды «амазонки» подловили его, когда Ян Янович шёл домой с караваями в руках – в уездном комиссариате в тот день была зарплата, и он купил на рынке четыре фунта хлеба. «Амазонки» же, увидав в руках комиссара хлеб, преградили ему дорогу и загалдели: «Комиссар-то с хлебушком идёт! Значит, получаете паёк? Сам-то жрёшь, а нам хоть с голоду подохни!»

    Грунт стал объяснять, что он купил на рынке с получки, но его не слушали, и тогда он в сердцах швырнул хлеб в руки первой попавшейся бабе, которая убежала с добычей. Поражённые «амазонки», уже жалея комиссара, стали говорить, что-де, зря отдал – теперь будет сам голодать. Поражённый Грунт воскликнул: «Но вы же сами этого хотели!», и бабы стали расходиться.

    Через несколько дней после этого случая с железнодорожной станции «Голутвин», что была в трёх верстах от города, в комиссариат телефонировал командир отряда Красной гвардии, сформированного из эвакуированных латышей, земляк и тезка комиссара, Ян Якобсон. Его отряд, в котором насчитывалось более полусотни бойцов, вооружённых винтовками, с 27 октября 1917 г. взял под свой контроль железнодорожную станцию, прилегавшее к ней село Боброво и Коломенский машиностроительный завод. Якобсон сообщил Грунту, что на станцию пришло два вагона муки, предназначавшейся для лавки железнодорожников, которые получали пайки не из городских запасов, а от управления железной дороги. Латыши, зная, что в городе трудно с хлебом, решили захватить эти вагоны, но рабочие-железнодорожники попытались помешать им, и тогда красногвардейцы решили: «Будем брать вагоны при помощи вооружённой силы». Железнодорожники отступились, а латыши выставили возле вагонов своих часовых. Но когда отработавшие смену рабочие, приезжавшие из окрестных сёл и посёлков, вышли с завода на голутвинскую станцию, чтобы ехать домой, начальник станции запретил подавать поезд, объявив: «Какая-то шайка растаскивает хлеб железнодорожников, и пока эту шайку не уберут, рабочих домой не отправят». Рабочие пошли на латышей стеной, и уже последним с их винтовочками пришлось отступать перед огромной массой озлобленных людей, желавших побыстрее отправить поезд. Вагоны пришлось вернуть хозяевам, и рабочие разъехались по домам. Обо всём этом Ян Якобсон и доложил уездному комиссару Яну Грунту, которому позарез необходимо было добыть муку для раздачи на пайки. Грунт немедленно отдал приказ реквизировать муку. Его приказание латыши-красногвардейцы передали начальнику станции, но тот, собственно говоря, городским властям подчинён не был, а потому отказался отдать хлеб, предназначавшийся для выдачи рабочим-железнодорожникам. Тогда Грунт приказал взять вагоны силой: начальника станции красногвардейцы арестовали, а возле вагонов снова выставили свой караул. Разгрузку вагонов решили начать утром, однако ситуация к тому времени снова изменилась.

    Астраханская улица в Коломне. Фото начала XX в.
    Астраханская улица в Коломне.
    Фото начала XX в.

    Оставшийся за начальника дежурный по станции дал в управление дороги депешу о том, что на станции «Голутвин» шайка бандитов грабит вагоны. Из Москвы экстренным поездом в бронированном вагоне выслали отряд красногвардейцев-железнодорожников, который, прибыв на станцию на следующее утро, навёл там свой «порядок». Караулы латышей были сняты и разоружены, а тех, кто сопротивлялся, москвичи сажали под арест.

    Один из латышских красногвардейцев сбежал и, явившись в уездный комиссариат, доложил Грунту, что станцию захватил отряд белогвардейцев. Грунт немедленно позвонил в штаб коломенской Красной гвардии, подняв все имевшиеся в его распоряжении силы «в ружьё», и уже через десять минут коломенская Красная гвардия выступил походом на «Голутвин». Грунт задержался, устанавливая на один из автомобилей пулемёт, а потом выехал следом, с пятью товарищами из комиссариата. Но мощное авто-огневое прикрытие отряду не потребовалось – когда вооружённый автомобиль прибыл на станцию, стрельба там уже начала стихать.

    Коломенский отряд действовал быстро и решительно: охватив станцию с трёх сторон, он повёл стремительное наступление на «белогвардейцев» и в коротком бою, убив одного, ранив двоих, одержал полную победу. Приехавшему Грунту осталось лишь творить суд и расправу, что он и сделал. Убедившись, что станцию захватили не «белые», а свои же «красные», он распорядился освободить их, вернуть оружие, и начал с ними переговоры.

    Группа активных участников октябрьского переворота — рабочих Коломенского автозавода
    Группа активных участников
    октябрьского переворота —
    рабочих Коломенского автозавода

    В результате виноватым оказался начальник станции! Именно его обвинили в том, что он устроил неразбериху, приведшую к перестрелке между «своими», гибели одного москвича и ранениям других. Теперь муку отняли у железнодорожников окончательно, а в качестве «компенсации» московскому отряду отдали на расправу начальника станции, которого они увезли в своём бронированном вагоне. Что стало с этим несчастным, неизвестно.

    Отнятые у железнодорожников вагоны с мукой на некоторое время позволили смягчить ситуацию с продовольствием в городе, но без регулярного подвоза хлеба надолго этого запаса, естественно, не хватило. В Коломне царил настоящий голод — не тот, о котором кричат, не получив белых булок к утреннему кофе, — а самая настоящая голодуха, когда есть нечего несколько дней кряду, взять еды неоткуда и нет уверенности, что она появится в ближайшем будущем. В конце декабря терпение горожан лопнуло, и в Коломне вспыхнул стихийный бунт.

    В тот день, 28 декабря 1917 г., в заводском театре машиностроительного завода, выстроенного когда-то для своих рабочих «кровопийцей-эксплуататором» Арманом Струве на окраине пригородного села Боброва, собрался уездный съезд Советов. На нём присутствовал весь партийный актив, и вопросы решались не шуточные: большевики отнимали остатки возможностей как-то влиять на положение в городе и округе у представителей других партий, кроме РСДРП(б). Всё дело было в том, что крестьянским Советом в уезде продолжали управлять эсеры, да не какие-нибудь там «левые» ренегаты, стакнувшиеся с большевиками, а самые настоящие — «правые». Крестьяне всегда были опорой этой партии, а засевшие в Совете эсеры не признавали легитимность, т.е. законность власти большевиков, а потому не спешили исполнять их приказания. Тогда, в декабре 1917 г., вообще никто ни с чем не спешил, поскольку никому не было известно, «куда кривая вывезет», и очень многие полагали, что вся эта большевистская заваруха — дело кратковременное. Чтобы окончательно утвердить свою власть в уезде большевики и созвали этот уездный съезд.

    По их замыслу, полновластной силой должен был уездный Исполнительный комитет, в который войдут представители существующих в уезде Советов рабочих, солдатских, крестьянских и железнодорожных депутатов, причём только тех, что стоят «на платформе крайне левых социалистических течений». Представительство таковых предполагалось в следующей пропорции: 6 человек от рабочих, 4 человека от солдат, 2 человека от железнодорожников, 6 человек от крестьян.

    Этот Исполком должен был управлять промышленностью, сельскохозяйственной, экономической и политической жизнью в уезде. Данный орган подразделялся на три секции: рабочую, крестьянскую и солдатскую, а железнодорожники примыкали к рабочей секции. Общеэкономические и политические вопросы решались совокупно всеми тремя секциями, в каждой сидел секретарь и председатель со своим аппаратом, а во главе всего Исполкома (вы правильно догадались) тоже были свои секретарь и председатель.

    Но это ещё не все председатели! Кроме трёх секций, в Исполкоме Совета ещё существовали отделы: контрольный, труда, земельный, продовольственный, культурно-просветительский, финансовый, квартирно-домовой, биржи труда и Красной гвардии – и в каждом из них тоже должен был быть свой председатель! В этом хитроумном бюрократическом механизме всё было устроено так, чтобы во все отделы входили представители от трёх секций. И эта махина в целом подчинялась конференции Советов, которая должна была собираться не реже одного раза в месяц.

    В статье 15-й резолюции уездной конференции говорилось: «Уездный Исполнительный комитет Совета является властью в уезде, причём все остальные учреждения ответственны перед Исполнительным комитетом Совета, как то: муниципальные, земские, волостные гласные, земельные комитеты, комиссары, начальники милиции со штатом милиционеров, штаб Красной гвардии и т.д.». Следующий, 16-й пункт, утверждал положение, согласно которому во все учреждения города назначались комиссары из Советов или из крайне левых социалистических партий. Тремя пунктами далее раскрывался секрет финансирования этой власти: «Финансовое содержание Советов должно исходить из налогов с фабрикантов, заводчиков, крупных кустарей и т.д., согласно изданным народными комиссарами декретам». Подобный способ финансирования вполне можно назвать современным словом — «рэкетом», т.е. насильственным вымогательством средств у предпринимателей. Исполком намеревался обеспечивать свою деятельность за счёт тех, кого считал своими врагами и планировал в конце-концов уничтожить начисто.

    До голодающего ли населения им было в тот день в Боброве, когда на уездном съезде делились тёплые места новой власти: одних председателей и секретарей в структурах Исполкома требовалось назначить более двух десятков, а комиссаров по учреждениям и не сосчитать. От народных масс, от имени которых они двумя месяцами ранее захватывали власть, их теперь отделяли штыки Красной гвардии.

    Из всех представителей власти непосредственно в городе остался только уездный комиссар Грунт со своими телохранителями, но и для него полной неожиданностью оказался телефонный звонок городского головы Чистова, принадлежавшего к меньшевистской фракции объединённой организации РСДРП. Около полудня 28 декабря Чистов сообщил Грунту, что в Думу пришла группа горожан, которые обратились с просьбой устроить открытое собрание общественности по продовольственному вопросу. Грунт, прихватив двух «товарищей из аппарата комиссариата», пришёл в Городскую Думу, и застал там несколько сот человек, многие из них принадлежали к городскому купечеству. Люди были возбуждены и обеспокоены, они окружили комиссара, крича: «Довели страну до нищеты! Бить вас, большевиков, надо!» Три большевика, сжимая в карманах оружие, ждали нападения «озверелой толпы купцов», а городской голова Чистов стоял в сторонке, спокойно наблюдая за происходящим. Но страхи комиссара и его спутников были совершенно напрасны: покричав, люди понемногу успокоились, из толпы вышел какой-то человек (Грунт даже не запомнил, кто именно) и сказал следующее:

    — В Коломне нет хлеба, и мы требуем устроить собрание граждан, чтобы обсудить создавшееся положение.

    Представители общественности, те самые люди, которые ещё менее года тому назад управляли городом, теперь желали собраться для выработки мер спасения от голода своими силами, если Советы не могут обеспечить элементарные нужды населения. Грунту, конечно же, и сам разговор был неприятен, и люди эти не симпатичны, а главное, он считал, что собрание разрешать было нельзя ни в коем случае. По-своему, по-комиссарски, он был прав: собрание граждан могло лишить Совдеп власти, объявив его недееспособным, избрать собственные органы самоуправления, и тогда он становился «бывшим уездным комиссаром», а советская власть страшным сном, продлившимся несколько недель. За такое его товарищи по головке не погладили бы, и Грунт упёрся насмерть, заявив, что разрешить собрания не может. Не может, и всё тут! Толпа опять всколыхнулась, а человек, выступавший от имени собравшихся, заявил, что они добьются разрешения от съезда. Все тут же закричали: «Идём на съезд! На съезд!» Изрядно струхнувший комиссар едва смог перекричать этот возбужденный хор:

    — Постойте же, граждане! Куда же вы пойдёте всей толпой? Да красногвардейцы, которые охраняют съезд, вас и близко к театру не подпустят. Изберите двух представителей, и пусть они едут. Хотя я сомневаюсь, что у них что-то получится.

    Эта мысль понравилась, и горожане, наскоро избрав двоих представителей, наняли извозчика до бобровского театра, вместе с выбранными уселся и Грунт. Представителей общественности города на съезд впустили, и их даже заслушал президиум, но разрешение на собрание дано не было, и им пришлось возвращаться восвояси ни с чем. Грунт же остался в театре.

    Когда выборные вернулись в Коломну и рассказали ожидавшим об отказе, возмущению горожан не было предела. Возможно, что более всего ситуацию подхлестнуло время года — последняя неделя декабря на Руси испокон века была праздничной, рождественской. Когда-то это было самое весёлое время года, а теперь люди стояли перед Городской думой голодные, униженные высокомерием новой власти. Они слишком долго, с февраля 1917 г., терпели разного рода утеснения и невзгоды, которые им преподносились как завоевания свободы, и теперь, на рождественских Святках, когда терпение иссякло, коломенцы восстали. Первой выступила давняя гордость Коломны – городская пожарная команда во главе с брандмейстером: пожарные ударили в набат, как при большом пожаре, и роскошный обоз команды с грохотом промчался по улицам, выкрикивая призывы собираться. Набежало множество народу, и тут каким-то образом в толпу затесался матрос Буфеев, человек приезжий и случайный. Грунт уверял потом, что Буфеева «насильно поставили во главе шествия, чтобы придать ему демократический вид».

    Сначала разъярённая толпа разнесла Совет, но там почти никого не было — все советские работники находились в Боброво на съезде. От Совета пошли к штабу Красной гвардии, у ворот которого стояли двое часовых. Толстиков, один из охранявших штаб, был убит выстрелом, произведённым из-за плеча того самого матроса Буфеева, а второй часовой, выстреливший в ответ, уложил матроса и убежал во двор, где уже выстроились оставшиеся в городе 20 красногвардейцев, не попавших в охрану съезда. Они знали, что сейчас будет, если до них доберутся, и открыли огонь по толпе. Судя по всему залпов было два, и, конечно, были убитые и раненные. Сколько? В сообщениях цифры разнятся от 4-х до 12-ти, о раненых вообще упоминается однажды, можно полагать, их было несколько десятков.

    Толпа отхлынула от штаба, но не разбежалась, а осадила его. В это время в разных местах города отдельные группы бунтующих обывателей громили лавки и учреждения, ища продукты. На углу Почтовой улицы одной такой группе мятежников попался товарищ Лазарев, совмещавший множество должностей: он был членом Совета, правления союза металлистов, больничной кассы и членом комитета бочмановского завода. Толпа окружила Лазарева, который не ждал такого поворота событий, и лишь растерянно улыбался, не зная, что ему предпринять. На этом несчастном люди выместили всю свою ненависть к новой власти, забив большевика до смерти.

    Товарищ Лазарев
    Товарищ Лазарев

    Один из красногвардейцев сумел выбраться из осаждённого штаба и, прибежав в Боброво, доложил съезду, что в городе бунт. Съезд был прерван, а его участники вместе с красногвардейцами, стоявшими в караулах вокруг театра, и латышами из бобровского отряда отправились в город. Они застали бунт в самом разгаре, и Грунт, приняв на себя командование, приказал стрелять над головами бунтующих, чтобы разогнать группы обывателей. Безоружные коломенцы бежали от наступавших красногвардейцев по улицам, спасаясь во дворах и переулках. Выстрелы по усмирителям раздались лишь однажды — кто-то стрелял из окна дома на главной, Астраханской улице, но пули прошли мимо, никого не зацепив. Подоспевшим товарищам удалось деблокировать окружённый штаб Красной гвардии, и засевшие в нём красногвардейцы тут же присоединились к ним.

    К вечеру Совдеп уже полностью взял ситуацию в городе под контроль. Бунтовщики разбежались по домам, и теперь товарищам страсть как хотелось найти и наказать виновных. Комиссар Грунт, твёрдо уверенный в том, что весь бунт «подстроили» купцы, распорядился провести обыски в нескольких домах, где жили купеческие семейства. Отправленным туда красногвардейцам было велено отыскать оружие, из которого были убиты Лазарев, Толстиков и Буфеев, но сколько ни старались посланцы Совдепа, ничего они не нашли, и доклады старшин отрядов, производивших обыски, укрепляли Грунта в мысли о том, что убийц ему не найти.

    После подавления мятежа Грунт собрал небольшое совещание в комиссариате. По окончании его к нему явились двое красногвардейцев из отряда, которым командовал некто Агапов – с ним у Грунта сложились очень напряжённые отношения. Красногвардейцы предложили комиссару завизировать список из сорока фамилий – этих людей они решили той же ночью расстрелять в отместку за погибших днём товарищей. В списке фигурировали фамилии местных интеллигентов, среди которых были два врача и уже довольно известный литератор Борис Пильняк (Вогау), живший тогда в Коломне. Все эти люди явно не имели никакого отношения к бунту, но для красногвардейцев это было не важно: все эти «шибко грамотные» казались им наиболее подходящими для расправы. Грунт сказал, что подписывать такие бумаги один он не будет. Тогда обозлённые красногвардейцы ушли, оставив список намеченных жертв у комиссара на столе. Поразмыслив над ситуацией, Грунт вызвал к себе одного из своих «секретных сотрудников» и велел ему сходить в штаб Красной гвардии как бы случайно, чтобы разведать, что там и как. Его агент ушёл, но уже через полчаса вернулся, рассказав, что в штабе у Агапова только и разговоров о том, что в два часа ночи пойдут арестовывать людей по какому-то списку, а под утро их расстреляют. Комиссар, взбешённый тем, что его мнение игнорируется самым вызывающим образом, решил во что бы то ни стало помешать «анархическим действиям» красногвардейцев. Он связался по телефону с бобровским отрядом, состоявшим из латышей, и срочно вызвал их в город. Около полуночи комиссар вручил командиру отряда список, оставленный ему красногвардейцами, и приказал указанных в нём людей арестовать не позднее половины второго ночи. Приказ его был выполнен, и в половине второго командир бобровского отряда вручил Грунту расписку начальника тюрьмы о приёме сорока арестантов.

    Ловко оставив конкурентов в борьбе за власть с носом, Грунт радовался недолго. Уже утром 29 декабря арестованные стали донимать его, требуя объяснений причин ареста и того, как долго их собираются держать. Грунт молчал, ничего им не отвечая. Протесты арестованных становились всё более яростными, и особенно выделялся Б.Пильняк, но уездный комиссар словно превратился в египетского сфинкса, хранящего страшную тайну. Секрет его молчания был прост, и много лет спустя он признается, что настоящую причину ему назвать было просто стыдно, а сочинить другой повод для ареста такого количества честных людей он не мог, и потому предпочёл отмалчиваться.

    Через две недели он всё же выпустил арестованных. Однако эту идиллическую историю про комиссара-спасителя портит статья, которая, выпорхнув из-под пера того же Яна Яновича, появилась в дни окаянного января 1918 г. на страницах шестого номера журнала «Большевик», который комиссар и редактировал. В конце своего опуса, посвящённого декабрьскому бунту, Грунт сулил страшные кары врагам: «Трупы наших товарищей, опущенные в могилу, кричат нам о мщении, и мы, послушные этому зову, должны сказать, что за каждую жизнь наших товарищей будут уничтожены 10 врагов трудящихся масс(!)».

    Как раз в те дни, когда вышел этот номер «Большевика», содержавший пассаж о кровавой мести, из тюрьмы выпустили группу коломенских граждан, намеченную Агаповым к ликвидации — им почему-то перестала угрожать опасность. Но почему? Что изменилось? Ведь комиссар Грунт сулил прикончить по десять человек за каждого погибшего товарища (всего 30 человек). Похоже на то, что комиссар сумел договориться со своими товарищами-недругами и распорядился принести в жертву других, «более подходящих» на роли заговорщиков и подстрекателей, утверждая в своей статье, что ему удалось раскрыть провокационную работу местных кадетов и черносотенцев. Кого именно казнили, когда и где их похоронили, свидетельств нет – в 1918 г. многие исчезали бесследно.

    Газета «Социал-демократ» сообщала, что на заседании Исполкома Совдепа Московской губернии были отмечены конфликты и беспорядки на почве голода в Коломне, Богородске, Туле и столкновения в Данковском уезде из-за реквизиций зерна у крестьян. Заседание признало, что «продовольственные дела обстоят плохо», и перешло к следующему вопросу.

    В январе 1918 г. коломенский Исполком силами красногвардейцев разогнал выборный орган городского самоуправления – Городскую думу. Для того чтобы «решить финансовый кризис», решено было обложить «контрибуцией» население. Невнесение денег в указанный срок грозило большими неприятностями: рабочие платили по 5 рублей с человека, а купечество куда большие суммы. О размерах «контрибуции», наложенной на коломенских торговцев и предпринимателей, можно судить по тому, что уже через несколько дней после объявления о решении Исполкома уездного Совдепа в его кассе оказалось несколько миллионов рублей. На эти деньги закупили мануфактуру и снарядили экспедицию представителей Исполкома вкупе с отрядом Красной гвардии закупать хлеб, вернее, менять его на ткани.

    Открытое ограбление купечества привело к тому, что торговля стала невыгодной, и многие начали сворачивать дела, закрывая лавки и магазины. Видя это, население кинулось скупать всё подряд, возникла товарная паника, следствием которой явился расцвет спекуляции.

    И тогда Совдеп провернул ещё одну операцию, как всегда, исходя из самых лучших побуждений, но так как логика нормальных людей им была недоступна, они опять поступили по-своему, решив спасти ситуацию с помощью муниципализации торговли. При живейшем участии Красной гвардии была проведена очередная серия «энергичных и тщательных» обысков в магазинах, на складах и в домах купцов, после чего эти лавки и склады были объявлены реквизированными. То, что в них было обнаружено, велено было переписать и возобновить торговлю по установленным Совдепом ценам.

    Вот тут-то и началось! Муниципализировав купеческую собственность, новые хозяева вдруг обнаружили, что торговля — это целая система, в которой «товарищи» были некомпетентны. Были лавки и был товар, при них оставлены служащие, но ни у какого Карла Маркса не было объяснено, что со всем этим делать. Кто должен в конфискованной лавке руководить, перед кем отчитываться и каким образом будет осуществляться контроль? А главное: откуда брать товар и как им торговать, если установленные цены оказываются ниже тех цен, по которым товар для лавки закупается?

    Губернские «Известия» по этому поводу писали: «Сейчас наблюдается некоторая растерянность в поведении коломенского Совета, и многое остаётся не налаженным. Не выработаны формы ответственности служащих, не создан закупочный орган, нет детальных планов и системы, отсутствуют средства и опытные руководители. Главное же, нет счетоводства». Так в Коломне народился этот уродец — советская торговля!

    Коломенские купцы с явным грабежом никак не могли согласиться и написали жалобы в Союз промышленников, откуда их заявление переправили в Губсовет, который решил послать в город комиссию. Эта самая комиссия, составленная из «товарищей», найдя коломенскую торговлю в ужасном положении, пришла к выводу, что так получилось из-за вредительства купцов, которые передали в руки Совета торговый аппарат, «бывший уже в значительной степени расстроенным».

    В результате премудрого руководства советской власти ситуация в стране сложилась ужасающая, и чтобы пережить страшную разруху, многие отправлялись «мешочничать» — ездили за хлебом на Украину, большей частью в Конотоп, — это приравнивалось к преступлению против новой власти, считавшей, что самовольное обеспечение продуктами порождает спекуляцию. В Совдепии запрещено было перевозить(!) муку и крупу из одной губернии в другую, но советские газеты не без досады сообщали, что окаянные мешочники придумали, как обойти запрет: закупалась не мука, а печёный хлеб, который резался на куски. На полных мешках сидели всю дорогу, опасаясь того, как бы ценнейший груз не украли, от чего подсыхавшие хлебные куски за время странствий перетирались в труху. Привезённой хлебной крошкой, перемешанной с волокнами мешковины, выкармливали детей и сами питались несколько недель.

    Если менять на хлеб было нечего, пекли лепешки изо всего, что можно было растолочь и замесить. Ещё выручала картошка — вокруг города испокон веку было много огородов. Коломна стоит у трёх рек, а потому жители рыбачили, а как только потеплело, все разбрелись по окрестным лесам, ища щавель, грибы и вообще всё, что можно употребить в пищу. Но всё равно голод косил людей пачками: по воспоминаниям стариков, на улицах валялись умирающие, и специальная повозка подбирала их, свозила в земскую больницу, где они и «доходили», после чего их за городом сваливали в общую могилу.

    В довершение всех бед «товарищи» основательно перессорились друг с другом: уездный комиссар Грунт не ладил с военкомом Мочалиным и командиром отряда Красной гвардии Агаповым, и с местными большевиками. Исполком попытался принудить штаб Красной гвардии навести порядок в своих рядах и убрать товарища Агапова с должности командира, которого Совет не утверждал в этом качестве. Коломенские газеты, которые редактировал неутомимый Грунт, называли Агапова человеком «без рода и племени», обладавшим «непроходимой глупостью», прославившимся своим хулиганством, «который какими-то судьбами, сумел обрести поддержку со стороны некоторых красногвардейцев».

    «Крича о диктатуре пролетариата, — писал комиссар далее, — небольшая кучка красногвардейцев во главе с Агаповым, при молчаливом согласии остальных, честных и хороших товарищей, производила диктатуру над самим пролетариатом. Своим хулиганством они наносят нам удар за ударом». Грунт выражал уверенность, что необходимо «выбросить из наших организаций лиц с хулиганскими наклонностями и примазавшимися к нам из личной выгоды».

    Но оказалось, что у его недругов гораздо больше сторонников, чем могло показаться. В редакцию коломенских «Известий» посыпались письма в защиту товарища Агапова, в которых его действия назывались «вызванными необходимостью момента», а попытку убрать его из штаба Красной гвардии объясняли сведением личных счетов Грунта и других большевиков, терявших популярность в организациях, в то время, как революционный авторитет Агапова возрастал. Грунт сердито отвечал: «В “Известиях Коломенского Совета Рабочих и Крестьянских Депутатов” не должно быть места для статей, оправдывающих действия хулиганским выходкам Агапова. Его не комиссар Грунт преследует, а организация Совета, а также партия коммунистов. Эти организации его из своих рядов исключили». В ответ на это решение отряд Красной гвардии объявил себя самостоятельной единицей, не подчиняющейся Совдепу и партийной организации, и запретил вход в занимаемое штабом отряда здание всем членам Совета.

    Конфликт между Грунтом и местными коммунистами достиг крайних степеней, обыватели роптали, а по городу носились слухи, что комиссара вот-вот прикончат свои же. Сам Грунт в своей книге пишет: «Группа товарищей во главе с военкомом Мочалиным, Агаповым и другими начала поход против руководителей коломенской организации. Атмосфера создалась невыносимая для работы, и окружной Комитет решил перебросить меня в Москву, назначив секретарём Моссовета». Но и в 100 верстах от Коломны он не считал себя в безопасности: иначе никак не объяснить его дальнейшие действия — не подчинившись приказу партии (как пишет Грунт, «единственный раз в жизни»), он отказался от секретарства в Моссовете – его, видите ли, «потянуло на фронт», где была боевая работа. Грунт ушёл на фронт «добровольцем», или, как он вспоминает, самовольно и в одиночку отправился в Казань, в штаб 5-й армии, где его назначили председателем ревтрибунала, а с сентября 1918 г. он редактировал газету политотдела армии.

    Его соперник по коломенской организации Мочалин в следующие годы пошёл в гору и занял руководящую должность в рязанском губсовнархозе. Но там же он и попался на каких-то махинациях, был судим и даже отсидел несколько лет по уголовной статье. В тот момент, когда Грунт уселся за свои мемуары в 1933 г., Мочалин прозябал где-то в глубинке рязанской области, что Ян Янович не без удовольствия и отметил. Сам же Грунт «подсел» в конце 1930-х гг. по делу руководства Хабаровского крайкома – он долго редактировал газету «Тихоокеанская звезда», а стало быть, по логике тех лет «был причастен» к деятельности крайкома тем, что на страницах вверенной ему газеты отражал позицию членов крайкома, признанных «врагами народа». Эта беда с Яном Яновичем приключилась во время «ежовского набора», но ему опять-таки сказочно повезло: его не расстреляли и даже не загнали далеко – сидел он где-то под Куйбышевым, а вышел ещё до войны, во время «бериевской оттепели». В 1940 г. за понесённые страдания он получил спокойную должность, но высоко уже никогда не взлетал и вскоре вышел в тираж, получив персональную пенсию.

    Валерий ЯРХО

    TopList