© Данная статья была опубликована в № 22/2006 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 22/2006
  • Война участвует во мне...

     

    Ведущий рубрики
    Анатолий БЕРШТЕЙН

     

    ВОЙНА УЧАСТВУЕТ
    ВО МНЕ...

    На юбилейных Соловейчиковских чтениях, прошедших в конце сентября в московском Доме учителя, наиболее эмоциональным и запоминающимся стало выступление ансамбля школы М.П.Щетинина «Колокола России».

    В течение двух часов примерно тридцать девушек и юношей, в основном «призывного возраста», читали стихи, рассказывали о героических подвигах русско-советских воинов, пели, плясали и показывали сложные упражнения из курса специальной военной подготовки. И всё это они делали блестяще и искренне.

    Целью моей «прямой речи» не является комментарий этого волнующего, можно даже сказать, шокирующего зрелища.

    Я хочу поразмышлять лишь об одном аспекте – о военном патриотизме.

    Увиденный мною «монтаж», как говорили в советские времена, был посвящён в основном военной теме. В частности, Великой Отечественной войне. Торжественными, срывающимися от волнения голосами рассказывали ребята о бессмертном подвиге 28 панфиловцев, защитивших Москву и остановивших несметное количество немецких танков, о маршале Жукове, который перед самой Курской битвой взял у кого-то из бойцов гармошку и запел прямо на передовой. И тому подобное... Эти написанные самим Михаилом Петровичем Щетининым (я поинтересовался потом в кулуарах у выступавших) пафосные тексты в сочетании с манерой их декламировать вызывали неоднозначное ощущение. Порой мороз продирал по коже, порой мурашки ползали по спине, порой всё тело содрогалось, как от съеденного лимона или звука, произведимого гвоздём, царапающим стекло. Дело было в том, что, с одной стороны, зрителей и слушателей не могла не трогать искренность выступавших, с другой — голоса со сцены звучали подчас безгранично фальшиво для стороннего наблюдателя. Не постороннего, не равнодушного к теме патриотизма, но находящегося как бы «не в танке», не внутри мифа.

    Не было на самом деле таким образом описанных событий и под Москвой, и под Курском. Как не было и героического наступления Красной армии под Псковом и Нарвой 23 февраля 1918 г., не существовало такого Чапаева, как в одноимённом фильме, лубочного Жукова, задушевно играющего на гармошке на передовой, не было и таких героев-панфиловцев в том виде, к которому мы привыкли, сидя за советскими партами. Были герои, но несколько другие. Ибо находились они не в условиях романтизированной войны, а в настоящей кровавой мясорубке, не в былинной киноэпопее, а на страницах повестей Астафьева, Быкова, Воробьёва.

    Есть два переживания войны: одно – война как нечто фатальное, жуткое; другое – война опоэтизированная. Между «священной войной» и поэтизацией насилия, как говорит культуролог и философ Алексей Лидов, такая же разница, как между эротикой и порнографией. Война всегда антикультурна и антиэстетична по своей разрушительной сути. И с этой точки зрения романтики в ней нет. Хотя есть и «упоение в бою»…

    Иван Дыховичный в телепередаче Александра Архангельского привёл замечательный образ: Первая мировая началась после того, как появился «Чёрный квадрат». Тем самым он подчеркнул роль и ответственность художников, интеллигенции (добавим — педагогов) за то, что и как они воспевают и… накликивают.

    Выбирая стиль, интонацию, жанр разговора о войне нужно помнить об этой ответственностью, а не прикрываться громкими словами о воспитании патриотизма. Неужели патриотизма, кроме военного, не бывает? Неужели он измеряется громкостью пения, силой криков при размахивании дубинкой или саблей?..

    Не хочется подробно вдаваться в разницу понятий «патриотизм» и «шовинизм». Есть разница между национальным чувством, национальным сознанием и доктриной превосходства и биологической исключительности.

    Это так же, как мы и они и наши и не наши. С одной стороны — культурная самоидентификация. С другой — противопоставление. В первом случае, мы выделяем, кто есть мы и чем отличаемся от таких же, не лучше и не хуже, они — только другие. А не наши — в первую очередь враги, поэтому мы в поиске — что в них такого плохого, чем они отличаются от нас, хороших, и чего надо бояться, ненавидеть, с чем бороться.

    Миф — конечно, цельная штука. С ним легко и надёжно. С правдой — сложно и негарантированно. Так что же нам — воспитывать на мифах или говорить правду? На мифе, который гипсует раны, или на правде, которая может ранить?

    ...Недавно один мой знакомый обратился за советом — что почитать по истории России его восьмилетнему сыну? Я уточнил — вообще по истории или именно по истории России? «Я бы хотел, чтобы он прочитал сначала про Россию, про её великую культуру, чтобы понял, чего мы лишились в 1917 г.», — ответил отец мальчика.

    «А может быть не надо сначала про Россию, может, лучше одновременно и русскую историю, и историю других стран и цивилизаций. Например, Древней Греции, Рима — ведь тогда России ещё не было», — предложил я.

    Может быть, действительно, лучше изучать историю своей страны в сравнении с другими, понимая, где она отставала, где преуспевала, что передала соседям, что заимствовала. Чтобы ребёнок мог видеть картину мира объёмнее, и на свою Родину смотреть открытыми, не зашоренными глазами. Чтобы не выделять что-то отечественное. Отечественное и так преобладает естественным образом: Пушкин, сказки, язык, архитектура и т.д.

    В противном случае будет обычная русская беда с непониманием своего места в мире и истории, с шатанием от самоуничижения до великодержавного бреда, богоносности и тайн русской души, которыми с лёгкостью оправдывается любая наша мерзость. Чтобы гордость была не за свою страну вообще — только потому что она наша (ведь и у неё, как и у других, есть не только, чем гордиться, но и стыдиться), а за её конкретные поступки. Чтобы гордость не переросла в спесивость. Человек не может любить явление вообще. Если вдуматься, он может любить какую-нибудь отдельную церквушку, да и то до тех пор, пока за неё не возьмётся реставратор-вандал. А не вообще русскую архитектуру XVII в. Любить Чайковского. А не всю русскую музыку. Кота своего любить.

    Варёная картошка с котлетой, чашка сладкого чая, лень под теплым одеялом, и осень за окном — тоже наше Отечество. А читать, лежа под этим тёплым одеялом, можно и Шекспира. В русском переводе. Или тогда это уже не патриотизм?..

    TopList