© Данная статья была опубликована в № 21/2006 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 21/2006
  • История как понимание жизни

    ИСТОРИЯ КАК ПОНИМАНИЕ ЖИЗНИ

    Беседа с поэтом и публицистом, лауреатом
    Новой Пушкинской премии 2006 года
    Юрием Кублановским

    Фото Е.Крылова— Юрий Михайлович, когда вы столкнулись в своей жизни с взаимопроникновением русской литературы и русской истории? Чем была и остаётся в вашем поэтическом творчестве история России?

    —  Я окончил искусствоведческое отделение истфака МГУ, так что с историей был связан ещё с университета. Но советская учёба глубоко не затрагивала, а по-настоящему тесную связь с русской историей, её воздействие на себя я ощутил только после того, как уехал работать экскурсоводом на Соловки и, собственно, впервые прочитал как следует и Соловьёва, и Ключевского, и Карамзина, и Забелина, и Платонова. Тогда я почувствовал, что от истории идут токи, которые нужны и моей поэзии. В этот период исторические мотивы появились в стихах: например, трагедия святого митрополита Филиппа (Колычёва), игумена Соловецкого монастыря, который позже был по приказу царя Иоанна Грозного задушен в Твери. Так в центре моей жизни оказалась попытка разгадать отечественную историю. Мы знаем очень жёсткие слова замечательного историка искусства, критика и эмигранта Владимира Вейдле, что «русская история не удалась». Может быть, это уж чересчур, но что правда, то правда: русская цивилизация была достаточно краткой и рухнула в 1917-м. Этим вопросом я задался в двадцатипятилетнем возрасте, и он стал одним из ключевых вопросов моей жизни.

    В моём недавнем стихотворении есть такая строфа:

    Будем учиться сами
    тому, что забыли, снова.
    Обмениваться томами
    Истории Соловьёва.

    Русская история бежит у меня по жилам. Другое дело, что время конкретных исторических сюжетов, которые я мог бы поэтически обрабатывать, уже прошло, это уже не вернётся, видимо, не по возрасту, не по силам... В том, что я когда-то писал (например, стихотворения «Прощание игумена Филиппа с Соловецким монастырём», «Памяти Годуновой»), может быть, сказалось влияние А.К.Толстого, его исторических баллад. Это влияние стало для меня, теперешнего, менее актуальным. Но история — с одной стороны, как цепь событий и деяний наших предков, а с другой, — как «История государства Российского» Карамзина (это, безусловно, самая яркая и художественная из всех существующих русских «Историй»), — всегда со мной.

    Так получилось, что в России великие историки, оказавшие влияние на наше историческое самосознание, были писателями: Н.Карамзин, А.Пушкин, Л.Толстой — в XIX в., в ХХ-м — М.Шолохов, А.Н.Толстой, В.Пикуль, А.Солженицын. Этот ряд имён выглядит довольно странно. Но воздействие упомянутых писателей на читательскую аудиторию — реальный факт. Случаен ли он? Случайность ли то, что наши великие историки были прежде всего писателями?

    – И да, и нет. Всё-таки есть большая разница между «Войной и миром», как между гигантским художественным организмом, в котором не раз находили множество конкретных ошибок, и научными трудами историков, посвящённых Отечественной войне 1812 г. Нам «Война и мир» дорога не как историческое исследование, а как Богом вдохновенная русская проза. Или «Красное колесо» А.Солженицына. Казалось бы, там много хроники и откомментированных им документов, стенограмм заседаний Государственной Думы. Но, перечитывая сейчас «Красное колесо», я вижу, что это прежде всего художественное, а не историческое произведение. Так что нельзя сказать, что русские писатели были в первую голову историками. С другой стороны, мы видим весьма скромные творческие возможности того же Ключевского. И, тем не менее, его «Курс русской истории» очень интересен и своеобычен. В том, что история у нас так тесно переплетена с литературой, я думаю, сказывается очень сильное влияние Карамзина. Влияние, отразившееся, прежде всего, на Пушкине. После Пушкина история стала живоносным кровотоком литературы.

    – А может быть, дело в том, что писатели пытались решить какие-то мировоззренческие проблемы, актуальные именно для самосознания нации, и потом их интерпретация прошлого переходила как бы в общий ток исторического сознания народа и тем самым оказывала косвенным образом воздействие на историков, которые почти всегда заняты узкоспециальными проблемами?

    – Безусловно, такое взаимопроникновение и взаимовлияние русской литературы и истории существует. Это очень плодотворный процесс, он придаёт нашей литературе «лица необщее выражение». С другой стороны, XX век, если отрешиться от творчества Солженицына, развёл литературу и историю по разным путям, потому что правдиво воссоздавать русскую историю при советской власти было невозможно. «Тихий Дон» Шолохова тут скорее исключение, чем правило, да и к тому же, как неоднократно отмечалось, это произведение от тома к тому становилось всё более недостоверным, призванным обслуживать соцреалистическую идеологию. Только Солженицын мощно вернул литературу к правдивой исторической теме, в этом смысле он после Пушкина самый исторический писатель. Я беру не только его «Красное колесо», но и его эссе — «Черты двух революций», в котором представлен сравнительный анализ французской и русской революций, и «Русский вопрос к концу ХХ в.», где дан гениальный этюд отечественной истории послепетровского времени. Они, что называется, «томов премногих тяжелей».

    – К сожалению, эти работы Солженицына почти не известны широкой публике.

    – Это беда нашего времени. После того геноцида, который наша страна пережила и в войнах, и при коммунистической власти, подорван генофонд русского народа. Надо это понимать, отсюда и снижение интереса к серьёзным историческим вещам, даже у интеллектуалов. Ведь неслучайно, что «Красное колесо» в России не популярно, у этой вещи Солженицына почти нет читателей, так же, как и у его статей (о них мы упоминали выше). Эти работы пока остаются втуне. Но если России предстоит национальное и духовное возрождение, я думаю, тогда будут прочитаны и они.

    – Карамзин был не просто историком, но государственным историографом. Вспомним один факт. Когда Александр I уезжал в своё последнее путешествие, в Таганрог, он перед отъездом встретился с двумя людьми: это были настоятель Александро-Невской Лавры и Карамзин. То есть император захотел побеседовать со священником и историком. Возможно ли сейчас такое?

    – Мы знаем, что и Ельцин, и Путин приезжали к Александру Исаевичу Солженицыну в Троице-Лыково. В коня ли корм, вот вопрос…

    – Современные писатели довольно часто обращаются к историческим сюжетам. Ваше отношение к этим образцам исторической литературы.

    — Некоторые исторические сюжеты сейчас очень востребованы публикой. Но, по большей части, это всё низкопробно. Главная беда литераторов в том, что живой исторический материал подгоняется под определённую концепцию, которая у них появляется раньше, чем они углубились в тему. Это для литературы губительно. Чем в числе прочего замечательно «Красное колесо»? Солженицын начинал его одним человеком, а закончил другим. И читатель имеет возможность видеть, как автор под влиянием материала, который он разрабатывает, меняется сам. И это ещё один — захватывающий — сюжет повествования. Мы видим, как на протяжении «Красного колеса» оттачивается мировоззрение Солженицына: он задумывал его как ленинец, начинал как «февралист», а закончил его как просвещённый почвенник. Пока писалась эта эпопея, автор пережил гигантскую мировоззренческую эволюцию.

    – Какой, по вашему мнению, должна быть нравственная, мировоззренческая позиция писателя-историка?

    – Она должна быть точно такой же, как у любого другого писателя. Она призвана просветлять и закалять человеческую душу. Показывать, с одной стороны, правду истории, а с другой — возможности человека в самых тяжёлых исторических обстоятельствах. Как бы ни были они тяжелы, всегда находились светлые личности, которые отстаивали высшие ценности и часто жертвовали жизнями ради них.

    – Давайте поговорим на школьные темы. История и литература… Казалось бы, это родственные предметы, но, как показывает школьная практика, наладить между ними сотрудничество очень непросто. Какими, по вашему мнению, должны быть пути взаимодействия этих предметов? Я имею в виду не методическую (вы не школьный учитель), а, скорее, общемировоззренческую сторону.

    – Карамзина нужно изучать не только на уроках истории, но и на уроках литературы, а Пушкина не только как писателя, но и как историка (например, его «Историю Пугачёвского бунта»). Здесь очень много зависит от преподавателя: насколько он глубок, широк и талантлив, насколько он понимает русскую литературу и историю не только с их фактологической стороны, но и с эстетической, мировоззренческой, нравственной, наконец.

    Монах в келье. Рисунок Пушкина на рукописи стихотворения «Отцы-пустынники», переложения молитвы св. Ефрема Сирина 1836 г.

    Монах в келье.
    Рисунок Пушкина на рукописи стихотворения
    «Отцы-пустынники», переложения молитвы
    св. Ефрема Сирина 1836 г.

    И в этом смысле важно понять одну вещь. Россия оказалась исторической преемницей Византии. Отсюда антагонизм к ней со стороны католического Запада. У Запада с тех пор, как он разграбил Византию, всегда были комплексы по отношению, с одной стороны, к этому историческому преступлению, а с другой — к России. Неприязнь к Византии, обусловленная целым рядом причин и перекинувшаяся на Россию, проходит красной нитью через всю европейскую историю Нового и Новейшего времени.

    Учитель-историк должен показать специфику отечественной истории и объяснить, исходя из этих особенностей, положение России в мире, как на протяжении веков, так и в наши дни. Это непростая задача, но если педагогу она по плечу, то он сумеет воспитать таких учеников, которые выйдут из школы просвещёнными патриотами, востребованными нашим Отечеством.

    – Когда читаешь таких писателей-историков, как Карамзин, Пушкин, Лев Толстой, то понимаешь, что они рассматривали историю не как простую причинно-следственную цепь событий: для них в истории действует некая сила, которая именуется Промыслом. Что с этим делать нашей школе и нашим школьникам? Отбросить их видение как нечто несущественное и устарелое?

    – Пытаться вместе с учениками разгадать поступь Промысла и увидеть, где он держит историю крепко, а где приотпускает её течение, давая возможность человеческой свободе развиваться самочинно. Словом, проследить действия Промысла на протяжении исторического времени. Безусловно, это — сверхзадача. И не всякому она по плечу. Но хотя бы нужно знать о её наличии и не молчать об этом.

    Сейчас историческая наука не только в России, но и в мире концептуально находится в кризисном состоянии. Было бы иное понимание истории, другой была бы и наша цивилизация. Здесь всё взаимосвязано. Технотронная цивилизация рассчитана на прямолинейный прогресс, она отрицает историческую органику и семимильными шагами под руководством этой прогрессистской идеологии движется к своему финалу.

    – Пока наступит такой финал, может что-то случиться с предметами гуманитарного цикла в школе, потому что сейчас они испытывают очень мощное давление извне. Как вы думаете, что могут противопоставить этому давлению те неравнодушные учителя, которые не складывают с себя ответственность и понимают опасность дегуманитаризации образования?

    – С мощностями цивилизации не поспоришь. Она по-своему тоталитарна, в ней замешан весь мировой бизнес, задействованы все медийные маховики. Так что остаётся одно: личным примером и собственным бытием воздействовать на общество, на учеников, на окружающую обстановку.

    Я хотел бы пожелать нашим учителям мужаться, не поддаваться на соблазны поверхностной общественной конъюнктуры и сознавать, что главный урок, который мы можем лично вынести из русской истории, — это понимание жизни, и своей и окружающих, не как «свободы без берегов», а как ответственного служения.

    Беседовал
    Алексей СОКОЛОВСКИЙ

    TopList