© Данная статья была опубликована в № 15/2005 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 15/2005
  • Соборы, катакомбы, букеты и леденцы

     

     

    СОБОРЫ, КАТАКОМБЫ,
    БУКЕТЫ И ЛЕДЕНЦЫ

    Впечатления Чарльза Диккенса от Рима в 1845 г.

    Около четырёх часов пополудни в слякотный, пасмурный день 30 января мы въехали в Вечный Город через Porta del Popolo (Народные ворота — uтaл.Ред.) и сразу наткнулись на хвост карнавала. Тогда, впрочем, мы ещё не знали, что это лишь жалкий кончик процессии масок, медленно круживших по площади в ожидании, когда удастся влиться в поток экипажей и попасть в самую гущу празднества: наткнувшись на них так неожиданно, забрызганные дорожною грязью и утомлённые, мы не были достаточно подготовлены, чтобы насладиться этим зрелищем.

    Исторический центр Рима
    Исторический центр Рима

    Несколько раньше мы пересекли Тибр по Ponte Molle (Гибкий мост — итал. Ред.). Тибр был жёлтый, как ему и полагалось, и стремительно нёсся между размытыми, тонкими берегами, предвещая всеобщее запустение и развалины. Маскарадные костюмы в хвосте карнавала поколебали, однако, наши первые впечатления. Здесь не было величественных развалин, не было торжественных следов древности — всё это в другом конце города. Здесь были длинные улицы с банальными лавками и домами, какие можно найти в любом европейском городе, были хлопотливо сновавшие люди, экипажи, ничем не примечательные прохожие и множество болтливых иностранцев. Всё это так же мало походило на мой Рим — на тот Рим, который существует в воображении всех взрослых и детей, уснувший на солнце среди груды развалин, — как площадь Согласия в Париже.

    Обложенное тучами небо, нудный, холодный дождь и грязные улицы, — ко всему этому я был подготовлен заранее, но к тому, что Рим вовсе не Рим, — к этому я подготовлен не был, и должен признаться, что я укладывался в тот вечер спать в весьма неважном настроении и энтузиазм мой заметно уменьшился.

    Выйдя наутро из дому, мы поспешили к собору Св. Петра. Издали он казался безмерно большим, но вблизи, по сравнению с создавшимся у нас представлением, действительные размеры его определённо и безусловно разочаровывали. Красоту площади, на которой он расположен, с её рядами стройных колонн и плещущими фонтанами — такой свежей, и широкой, и открытой, и прекрасной, — нельзя преувеличить, сколько бы вы ни превозносили её. Изнутри собор, особенно его свод под куполом, производит незабываемое впечатление. Но сейчас здесь шли приготовления к празднику; столбы из великолепного мрамора, на которых покоятся своды, были обёрнуты каким-то неуместным красным и жёлтым тряпьём: алтарь и вход в подземную часовню, в центре церкви, походили на ювелирную лавку или на декорации первой сцены очень пышно поставленной пантомимы. И хотя я, смею надеяться, почувствовал в полной мере красоту этого здания, я не испытал особого волнения. Я бывал бесконечно больше растроган во многих английских соборах, когда в них раздавались звуки органа, и во многих английских сельских церквах, когда там пели хором все молящиеся. Меня гораздо сильнее поразил и пленил своим величием и своею таинственностью собор Св. Марка в Венеции.

    Выйдя из собора Св. Петра (мы простояли почти час, не сводя глаз с купола, и ни за какие деньги не ушли бы отсюда ради осмотра всей церкви), мы сказали кучеру: «Везите нас в Колизей». Примерно через четверть часа он остановил лошадей у ворот, и мы вошли.

    Собор Святого Петра
    Собор Святого Петра

    То, что я сейчас скажу, — не вымысел, но бесхитростная, трезвая, голая правда: Колизей и поныне так внушителен н неповторимо своеобразен, что всякий, входя туда, может, если захочет, увидеть на мгновение это исполинское здание таким, каким оно было, когда тысячи разгорячённых лиц были обращены к арене, а там среди вихрей пыли лилась потоками кровь и шла такая яростная борьба, описать которую бессилен язык человеческий. Но уже в следующий миг пустынность и мрачное величие этих развалин рождают в посетителе тихую грусть; и, быть может, никогда больше не будет он так взволнован и потрясён никаким другим зрелищем, не связанным непосредственно с его личными чувствами и переживаниями.

    Видеть, как Колизей понемногу превращается в прах — его высота ежегодно уменьшается на один дюйм, — видеть его стены и своды, обвитые зеленью, коридоры, открытые лучам солнца, высокую траву, растущую на его портиках, юные деревца, поднявшиеся на разрушенных парапетах — случайно выросшие из случайных семян, обронённых птицами, гнездящимися в трещинах и расщелинах, — и уже плодоносные; видеть его боевое ристалище, засыпанное землёй, и мирный крест, водружённый в центре; взбираться на верхние ярусы и смотреть оттуда на бесчисленные развалины — на триумфальные арки Константина, Септимия Севера и Тита (Константин, Септимий Север и Тит — римские императоры; арка Тита возведена в 81 г., арка Септимия Севера — в 203 г. — Ред.), на римский форум, на дворец цезарей, на храмы древней поверженной религии, — это значит видеть призрак древнего Рима, великолепного и порочного города, встающий над землёй, по которой когда-то ступал его народ. Это самое внушительное, самое торжественное, величественное и мрачное зрелище, какое можно себе представить. Никогда, даже в дни его молодости, вид исполинского Колизея, до краёв полного кипучею жизнью, не мог тронуть чьё-либо сердце так, как он трогает всякого, кто смотрит теперь на его развалины. Благодарение Богу — только развалины! <…>

    Здесь наконец-то был подлинный Рим — во всей полноте своего устрашающего величия, которое представить себе поистине невозможно! Мы выбрались на Аппиеву дорогу (дорога из Рима в Бриндизи, начатая в 312 г. до н.э. римским цензором Аппием Клавдием. — Ред.) и долго ехали мимо обрушившихся гробниц и развалившихся стен, лишь кое-где встречая заброшенный, необитаемый дом; мимо цирка Ромула, где отлично сохранилось ристалище для колесниц, места судей, соревнующихся и зрителей; мимо гробницы Цецилии Метеллы (гробница I в. до н.э.; Цециллия Метелла — жена диктатора Суллы. — Ред.); мимо ограждений всякого рода, стен и столбов, заборов и плетней, пока не выехали на открытую равнину Кампаньи, где по эту сторону Рима нет ничего, кроме развалин. Не считая далёких Аппенин, встающих на горизонте слева, всё обширное пространство пред вами — сплошные развалины. Разрушенные акведуки, от которых остались лишь живописнейшие ряды арок; разрушенные храмы; разрушенные гробницы. Целая пустыня развалин, невыразимо унылая и мрачная, где каждый камень хранит следы истории. <…>

    Древняя Аппиева дорога
    Древняя Аппиева дорога

    Пятница и суббота были торжественными церковными праздниками, воскресенье всегда считается в карнавальных увеселениях dies non (в данном случае — день, в который увеселения запрещены — лат. Ред.), и мы с некоторым нетерпением и любопытством ждали начала новой недели, так как понедельник и вторник — два последних и самых лучших дня карнавала.

    В понедельник, не то в час, не то в два часа пополудни, во дворе гостиницы стал раздаваться громкий стук экипажей и началась суетливая беготня слуг; время от времени на балконе или в дверях мелькал какой-нибудь запоздавший иностранец в маскарадном костюме, ещё недостаточно свыкшийся с ним, чтобы уверенно носить его и отважиться выйти в нём в город. Все экипажи были открытыми; обивка сидений была тщательно обтянута белым холстом или коленкором, чтобы она не пострадала от непрерывного обстрела леденцами; в каждую такую коляску, ожидавшую своих седоков, укладывали и втискивали огромные мешки и корзины, полные этих confetti (конфет — итал.) вместе с такими охапками цветов, связанных в небольшие букеты, что некоторые коляски были полны до краёв цветами, вываливая при всякой встряске и лёгком покачивании рессор кое-что из своего изобилия на землю.

    Чтобы не отстать от других в этих важных деталях, мы распорядились уложить со всей возможной поспешностью в нанятое нами ландо два внушительных мешка леденцов (каждый вышиной фута в три) и большую бельевую корзину, доверху наполненную цветами. С нашего наблюдательного поста на одном из верхних балконов гостиницы мы с удовольствием следили за этими приготовлениями. Между тем экипажи заполнялись седоками и трогались с места; мы также сели в наше ландо и двинулись в путь, прикрыв лица маленькими проволочными масками — ибо в леденцах, как в поддельном хересе Фальстафа, есть примесь извести.

    Корсо — улица длиною с целую милю, улица лавок, дворцов и частных домов, иногда расширяющаяся и образующая просторные площади... Эта улица — одновременно исток и центр римского карнавала. Но поскольку все улицы, на которых празднуют карнавал, тщательно охраняются драгунами, приходится сперва проезжать гуськом по другой магистрали, а на Корсо въезжать с конца, противоположного Piazza del Popolo.

    Мы влились в поток экипажей и некоторое время ехали достаточно неторопливо: то тащились как черепаха, то вдруг продвигались на полдюжины ярдов, то пятились назад на пятьдесят, а то и совсем останавливались — смотря по напору передних экипажей. Если чья-нибудь нетерпеливая коляска вырывалась вперёд, в безумной надежде обогнать других, её тотчас встречал или догонял конный солдат — неумолимый, как его обнаженная сабля, — который препровождал её в самый конец очереди, где она едва виднелась крошечной точкой. При случае мы обменивались залпом confetti с экипажами впереди или позади нас, но пока что захват провинившихся экипажей драгунами был основным развлечением.

    Гробница св. Цецилии Метеллы
    Гробница
    св. Цецилии Метеллы

    Затем мы оказались в узкой улице, где помимо потока колясок, двигавшихся в одном направлении, был и встречный поток. Тут леденцы и букеты начали летать вовсю, и это было весьма чувствительно. Мне посчастливилось наблюдать одного господина, одетого греческим воином, который угодил прямо в нос разбойнику со светлыми бакенбардами (последний только что собрался бросить букет юной девице, выглядывавшей в окно бельэтажа) с меткостью, вызвавшей бурные рукоплескания окружающих. Но когда грек-победитель отвечал какой-то забавною шуткой стоявшему в дверях дородному господину в чёрно-белом одеянии — точно его до половины раздели, — который только что поздравил его с победой, с крыши дома в грека бросили апельсином, попавшим ему прямо в левое ухо, что привело его в крайнее изумление, чтобы не сказать замешательство. И так как грек стоял в тот момент в коляске во весь рост, а коляска неожиданно тронулась, он позорно потерял равновесие и нырнул в ворох цветов.

    После четверти часа такой езды мы добрались до Корсо; трудно представить себе что-либо более весёлое, более яркое и чарующее, чем зрелище, представшее там перед нами. С бесчисленных балконов, самых далёких и самых высоких, так же как с самых близких и самых низких, свисали ткани ярко-красного, ярко-зелёного, ярко-синего, белого и золотистого цвета, трепетавшие в лучах солнца. Из окон, с перил и с кровель струились полотнища флагов ярких цветов и драпировки самых весёлых и богатейших оттенков. Дома, казалось, вывернулись наизнанку в буквальном смысле слова и выставили на улицу всё, что было в них нарядного. Ставни лавок были открыты, и витрины заполнены людьми как театральные ложи; двери были сняты с петель, и за ними виднелись длинные сени, увешанные коврами, гирляндами цветов и вечнозелёных растений; строительные леса превратились в пышные храмы, одетые серебром, золотом и пурпуром; в каждом закоулке и уголке, от мостовой до верхушек печных труб, всюду, где только могли блестеть глаза женщин, они плясали, смеялись и искрились как свет на воде. В нарядах господствовало самое обворожительное сумасбродство. Короткие, дерзкие алые жакетки; чопорные старинные нагрудники, соблазнительнее самых затейливых корсажей; польские шубки, тесно схватывающие стан и готовые лопнуть, как спелый крыжовник; крошечные греческие шапочки, надетые набекрень и бог весть каким чудом не спадавшие с тёмных волос; любая необузданная, причудливая, дерзкая, робкая, своенравная и взбалмошная фантазия проявила себя в этих нарядах; и любая из них тут же забывалась в вихре веселья — и так основательно, точно три сохранившихся акведука доставили в тот день в Рим на своих прочных арках воду из самой Леты.

    Надгробие св. Цецилии Метеллы в катакомбах св. Каллиста
    Надгробие св. Цецилии Метеллы
    в катакомбах св. Каллиста

    Экипажи двигались теперь по трое в ряд; в более широких местах — по четыре; иногда они подолгу стояли, и все были сплошной массой ярких красок, и сами казались на фоне цветочного ливня цветами больших размеров. Лошади были покрыты нарядными попонами или украшены от головы до хвоста развевающимися лентами. У некоторых кучеров было два огромных лица: одно косило глаза на лошадей, другое заглядывало в экипаж с самым уморительным выражением; и по каждой из этих масок барабанил град леденцов. Другие кучера были в женских нарядах; у них были длинные кудри и непокрытые головы, и, когда возникали какие-нибудь серьёзные затруднения с лошадьми (а в такой тесноте их возникало великое множество), эти возницы-женщины выглядели такими смешными, что об этом ни рассказать, ни пером описать.

    Вместо того чтобы сидеть в экипажах, красивые римлянки, желая лучше видеть и себя показать, располагаются в эти часы всяческих и всеобщих вольностей на откидном верхе своих ландо, поставив ножки на сиденье — и как же они прелестны: развевающиеся платья, тонкие талии, роскошные формы и смеющиеся лица — непосредственные, весёлые, праздничные! Были тут и большие фуры, полные миловидных девушек — в каждой по тридцать, а то и поболее; когда шёл обстрел этих волшебных брандеров (суда с пороховым зарядом, посылавшиеся к неприятельским кораблям с целью их поджога. — Ред.), цветы и конфеты летали в воздухе по десять минут подряд. Экипажи, застряв надолго на одном месте, завязывали бой с соседними экипажами или зрителями в нижних окнах домов, а публика, расположившаяся на верхних балконах или смотревшая из верхних окон, вмешивалась в схватку и, нападая на обе стороны, высыпала на них леденцы из больших мешков, которые опускались как облако и в мгновение ока делали противников белыми, как мельников. И опять экипажи за экипажами, наряды за нарядами, краски за красками, толпы за толпами, и так без конца. Мужчины и мальчишки хватались за колёса экипажей, прицеплялись к ним сзади или бежали следом, ныряя под ноги лошадей, чтобы подобрать брошенные цветы и снова пустить их в продажу. Пешие маски (обычно самые забавные) в фантастически-карикатурных придворных костюмах рассматривали толпу через огромнейшие лорнеты и неизменно загорались пылкою страстью, завидев в окне какую-нибудь весьма престарелую даму. Длинные вереницы policinelli (паяцев — итал.), колотивших всех встречных надутыми бычьими пузырями, привязанными к палкам; телега, полная сумасшедших, вопивших и метавшихся, как настоящие; коляска, битком набитая суровыми мамелюками с бунчуком, воткнутым посередине; группа цыганок в яростной перебранке с командой матросов; человек-обезьяна, восседавший на шесте среди невиданных животных со свиными рылами и львиными хвостами, которые они либо держали под мышкой, либо небрежно перебрасывали через плечо; экипажи за экипажами, наряды за нарядами, краски за красками, толпы за толпами, и так без конца...

    Но если предпоследний день бывает весёлым и праздничным, то следующий, последний день карнавала такой блестящий и яркий, полон такого кипения и клокотания, такой забавной сумятицы, что при воспоминании обо всем этом у меня и сейчас голова идёт кругом. Те же развлечения, но ещё более оживлённые и бурные, длятся вплоть до того же самого часа...

    Начинается потешная игра в mocco (свечки —итал.), последнее весёлое карнавальное сумасбродство, и продавцы маленьких свечек, похожих на английские рождественские свечи, принимаются со всех сторон звонко выкрикивать: «Moccoli, moccoli! Ecco moccoli!» (свечки, свечки! А вот свечки! — итал.) — новый возглас в общем оглушительном шуме, сменяющий вчерашние выкрики: «Ессо fiori! Ecco fiori-ri!» (а вот цветы! Вот цве-е-е-ты! — итал.) — которые слышались с небольшими перерывами в течение целого дня.

    По мере того как яркие наряды и драпировки тускнеют в наступающих сумерках, то здесь, то там вспыхивают огоньки — в окнах, на крышах, на балконах, в экипажах и руках у пешеходов — всё чаще и чаще, пока вся улица не сливается в одно сплошное сияние и полыхание. У всех одна всепоглощающая забота: загасить свечи других и уберечь свою собственную; и всякий мужчина, женщина или ребёнок, кавалер или дама, князь или простой крестьянин, местный уроженец или приезжий, истошно вопит и кричит, насмехаясь над побеждённым; «Senza moccolo! Senza moccolo!» («Без огонька! Без огонька!» — итал.) — и вот не слышно уже ничего, кроме гигантского хора, повторяющего два эти слова вперемежку со взрывами смеха.

    Карнавал в Риме. Г.Г. Мясоедов
    Карнавал в Риме.

    Г.Г. Мясоедов

    Зрелище, которое вы наблюдаете в эти часы, — одно из самых причудливых, какие только можно себе представить. Медленно двигается поток экипажей; все едут, стоя на сидениях или даже на козлах, безопасности ради подняв свой огонёк на высоту вытянутой руки; некоторые держат его в бумажном картузике; у некоторых — целая связка ничем не защищённых горящих свечек; у некоторых — пылающие ярким пламенем факелы; у некоторых — маленькие, тоненькие свечки; пешие рыщут между колёсами экипажей, подстерегая какой-нибудь огонёк, чтобы погасить его; другие стараются вскочить в какую-нибудь коляску и погасить там огни силою; или преследуют злосчастного обладателя свечи, гоняясь за ним вокруг его экипажа, чтобы задуть его выпрошенный или похищенный у кого-нибудь огонёк, прежде чем он успеет присоединиться к своей компании и донести до них огонёк; иные, сняв шляпу и стоя у дверцы коляски, смиренно умоляют какую-нибудь добросердечную даму дать им огонька для сигары и, когда она начинает колебаться, удовлетворить ли их просьбу, задувают свечу, которую она так заботливо оберегала маленькой, нежною ручкой; иные забрасывают из окон бечёвки с крюками и выуживают свечи или, опустив длинный ивовый прут с подвязанным на конце платком, ловко накрывают им огонёк, когда несущий его уже торжествует победу; иные терпеливо дожидаются, притаившись где-нибудь за углом с огромным, похожим на алебарду, гасителем и внезапно опускают его на великолепный, гордо горящий факел; иные, собравшись вокруг коляски, можно сказать, облепляют её; иные обрушивают град апельсинов или букетов на какой-нибудь упорствующий фонарик или ведут правильную осаду целой пирамиды людей, в центре которой кто-нибудь поднимает над головою маленький, тускло горящий огарок, как бы бросая вызов всем окружающим. «Senza moccolo! Senza moccolo!» Красавицы, стоя во весь рост в экипажах, насмешливо указывают пальцами на погасшие огоньки, хлопают в ладоши и громко выкрикивают: «Senza moccolo! Senza moccolo!»... И вдруг, в самый разгар этих неистовых возгласов, с церковных колоколен доносятся звуки Ave Maria (первые слова католического гимна и молитвы, посвящённой Богоматери — лат.), и карнавал мгновенно кончается — гаснет как огарок, задутый одним дуновением…

    Комната с погребальными нишами в катакомбах
    Комната с погребальными нишами
    в катакомбах

    Страшно подумать об огромных пещерах, в которые ведёт ход из некоторых римских церквей и которые проходят под всем городом. Во многих церквах существуют обширные склепы и подземные часовни, которые в древнем Риме были банями или тайниками при храмах и бог знает чем ещё. Но я говорю не о них. Под церковью San Giovanni и San Paolo (Св. Иоанна и Св. Павла — итал.) находятся выходы колоссальных пещер, выдолбленных в скале и имеющих, как утверждают, ещё один выход под Колизеем, — погружённые в непроглядную тьму, огромные, недоступные обследованию и наполовину засыпанные землёю пространства, где тусклые факелы, зажжённые провожатыми, освещают длинные сводчатые коридоры с ответвлениями направо и налево, похожие на улицы в городе мёртвых; где холодные капли сбегают по стенам — кап-кап-кап-кап — образуя на полу бесчисленные лужи, на которые никогда не падал и не упадёт солнечный луч. Согласно одним источникам, здесь держали диких зверей, предназначенных для арены цирка; согласно другим — здесь были тюрьмы осуждённых на смерть гладиаторов, или то и другое. Предание, сильнее всего потрясающее воображение, утверждает, что в верхнем ряду подземелий (они расположены двумя ярусами) первые христиане, обречённые на съедение диким зверям на арене Колизея, слышали снизу их голодный и жадный рёв, и так продолжалось, пока из тьмы и одиночества темницы их не выводили на яркий свет, в огромный переполненный амфитеатр, а их свирепые соседи выскакивали к ним одним прыжком.

    Под церковью Сан Себастьяно, в двух милях за воротами Сан Себастьяно на Аппиевой дороге, находится вход в римские катакомбы — в древности каменоломни, а впоследствии убежища первых христиан. Эти страшные коридоры обследованы на двадцать миль и образуют цепь лабиринтов протяжённостью до шестидесяти миль в окружности.

    Измождённый монах-францисканец с диким горящим взглядом был единственным нашим проводником в этих глубоких и жутких подземельях. Узкие ходы и отверстия в стенах, уходившие то в ту, то в другую сторону, в сочетании со спёртым, тяжёлым воздухом вскоре вытеснили всякое воспоминание о пути, которым мы шли, и я невольно подумал: «Боже, а что, если во внезапном припадке безумия этот монах затопчет факелы или почувствует себя дурно, что станется тогда с нами?» Мы проходили между могил мучеников за веру: шли по длинным сводчатым подземным дорогам, расходившимся во всех направлениях и перегороженным кое-где каменными завалами, чтобы убийцы и воры не могли найти тут убежища и составить, таким образом, подземное население Рима, ещё худшее, нежели то, что живёт под солнцем. Могилы, могилы, могилы! Могилы мужчин, женщин и их детей, выбегавших навстречу преследователям, крича: «Мы христиане! Мы христиане!», чтобы их убили вместе с родителями; могилы с грубо высеченною на каменных гранях пальмою мученичества; маленькие ниши, вырубленные в скале для хранения сосуда с кровью святого мученика; могилы некоторых из тех, кто жил здесь много лет, руководя остальными и проповедуя истину, надежду и утешение у грубо сложенных алтарей, таких прочных, что они стоят там и сейчас; большие по размерам и ещё более страшные могилы, где сотни людей, застигнутых преследователями врасплох, были окружены и наглухо замурованы, погребены заживо и медленно умирали голодною смертью.

    Надгробие св. Себастьяна в катакомбах, носящих его имя
    Надгробие св. Себастьяна в катакомбах,
    носящих его имя

    Прогулки в окрестностях Рима очаровательны, и были бы полны интереса из-за одних только видов дикой Кампаньи, которые всё время сменяются перед вами. Каждая пядь здешней земли богата и природной красотой и историческими ассоциациями. Вот Альбано с его прелестным озером, лесистыми берегами и вином, которое, надо сказать, не улучшилось со времени Горация и в наши дни едва ли заслуживает его панегирика. Вот убогое Тиволи, где река Аньо, отведённая из своего русла, низвергается с высоты восьмидесяти футов, чтобы отыскать его. Здесь же, прилепившись на высоком утёсе, виднеется живописнейший храм Сивиллы (женщины, обладающие даром пророчества, в честь одной из них и был возведён этот храм. — Ред.); блестят и сверкают на солнце меньшие водопады и разевает тёмную пасть большая пещера, куда река совершает свой страшный прыжок и бежит дальше под низко нависшими скалами. Вот вилла д’Эсте, заброшенная и разрушающаяся; окружённая печальными соснами и кипарисами, она словно лежит на катафалке. Вот Фраскатти, а вверху на круче — развалины Тускула, где жил и писал Цицерон, украшая полюбившийся ему дом (от которого и сейчас кое-что сохранилось), и где родился Катон. Мы осматривали разрушенный амфитеатр Тускула в серый, пасмурный день, когда дул резкий мартовский ветер, и раскиданные камни древнего города лежали на одиноком холме, печальные и мёртвые, как пепел давно погаснувшего костра.

    Желая непременно пройтись по древней Аппиевой дороге, давно заброшенной и заросшей, мы как-то, маленькой компанией из трёх человек, совершили пешеходную прогулку по ней до Альбано, в четырнадцати милях от Рима. Выйдя в половине восьмого утра, мы приблизительно через час оказались в открытой Кампанье. Целых двенадцать миль мы пробирались среди сплошных развалин, карабкаясь по насыпям, грудам и холмам битого камня. Гробницы и храмы, разрушенные и простёртые на земле; небольшие обломки колонн, фризов, фронтонов; большие глыбы гранита и мрамора; рухнувшие, осыпающиеся и заросшие травой арки — всё вокруг нас было усеяно ими: развалин было достаточно, чтобы построить из них порядочный город… Местами древняя дорога была различима, местами скрыта под травяным покровом, точно в могиле, но всюду она шла среди развалин. Вдалеке шагали по равнине своей исполинскою поступью полуразвалившиеся акведуки, и всякое дыхание долетавшего до нас ветерка колыхало ранние цветы и траву, росшие на бесконечных развалинах. Невидимые жаворонки, одни только нарушавшие торжественную тишину, гнездились в развалинах; и завёрнутые в овчинные шкуры угрюмые пастухи, хмуро глядевшие на нас из укрытий, в которых они ночевали, тоже были жителями развалин. Вид безлюдной Кампаньи там, где она наиболее плоская, напомнил мне американскую прерию; но что значит пустынность местности, где никогда не жили люди, по сравнению с той пустынею, где оставило свои следы могучее, исчезнувшее с лица земли племя; где гробницы его покойников рассыпались в прах, как сами покойники, и где разбитые песочные часы Времени — не более чем горсточка праха!

    Вилла д’Эсте. Фонтан «Нептун»
    Вилла д’Эсте. Фонтан «Нептун»

    Возвращение в Рим лунною ночью после подобной прогулки было её достойным завершением. Узкие улицы без тротуаров, заваленные в каждом тёмном углу кучами навоза и мусора, своей теснотой, грязью и тьмой составляют резкий контраст с широкою площадью перед каким-нибудь горделивым собором, где в центре высится испещрённый иероглифами обелиск, доставленный из Египта в дни императоров и чуждый всему окружающему, или древний постамент, с которого сброшена чтимая некогда статуя и который служит теперь подножием христианскому святому — св. Павлу вместо Марка Аврелия или св. Петру вместо Траяна.

    Высокие здания, сооружённые из камней Колизея, словно горы, закрывают собою луну; но местами сквозь обрушенные арки и пробоины стен лунный свет льётся неудержимо, точно кровь из зияющей раны...

    Выбравшись из этих погружённых в непроглядную тьму трущоб, вы снова попадаете в полосу лунного света, и фонтан Треви, бьющий сотнею струй, низвергая их на искусственные скалы, кажется одинаково серебристым на глаз и на слух. 3а ним, в узкой, как ущелье, улочке, у лавки, убранной яркими лампами и зелёными ветками, кучка угрюмых римлян собралась вокруг дымящихся котлов с горячей похлёбкой и варёной цветной капустой, подносов с жареной рыбой и больших бутылей вина. Когда наша коляска, постукивая, делает крутой поворот, до нас доносится какое-то тяжёлое громыхание. Кучер внезапно останавливает лошадей и снимает шляпу; мимо нас медленно проезжает телега; впереди идёт человек, несущий в руках большой крест, факельщик и священник; последний поёт на ходу молитвы. Это — телега мёртвых с трупами бедняков, совершающих последний путь к месту своего погребения на «Священных полях», где их побросают в колодец, который этой же ночью будет заложен камнем и запечатан на год.

    Проезжая мимо обелисков или колонн, древних храмов, театров, домов, портиков или форумов, вы бываете неизменно поражены тем, что древние руины всюду, где только возможно, включены в современные здания и приспособлены к современным нуждам: как забор, жильё, амбар или конюшня, — словом, нечто такое, к чему они не были предназначены и чем могут быть лишь с грехом пополам...

    В Светлое воскресенье, как и в Великий четверг, папа благословляет народ с балкона собора Св. Петра. В то Светлое воскресенье, о котором я хочу рассказать, стоял ясный день и небо было ярко-синее, такое безоблачное, такое безмятежное, такое ясное, что заставило тотчас забыть о дурной погоде последнего времени. Благословение в Великий четверг я наблюдал под дождём, барабанившим по сотням зонтиков, и вся сотня римских фонтанов — и каких фонтанов! — не вспыхивала ни одной искоркой, а в это воскресное утро они струились алмазами. Бесконечные убогие улицы, по которым мы проезжали (вынужденные отрядами папских драгун, выполняющих в подобных случаях роль полиции, двигаться определённым путем), так пестрели яркими красками, что ничто на них не могло иметь жалкого или поблёкшего вида. Простой народ надел своё лучшее платье, кто побогаче — ехал в щеголеватых колясках, кардиналы мчались к церкви Бедных Рыбарей в парадных каретах; потрёпанное великолепие выставляло напоказ изношенные ливреи и потускневшие треуголки, и все экипажи в Риме были наняты, чтобы везти седоков на большую площадь Св. Петра.

    Вид площади перед собором Святого Петра. Верующие приветствуют папу Римского. Современное фото
    Вид площади
    перед собором Святого Петра.
    Верующие приветствуют
    папу Римского.

    Современное фото

    Собралось по меньшей мере полтораста тысяч человек, но здесь всем хватало места. Сколько съехалось экипажей, мне неизвестно, но и для них нашлось место, и притом в избытке. Широкие ступени у входа в собор были усеяны густою толпой. На этой стороне площади собралось много contadini (крестьяне — итал.) из Альбано, питающих особое пристрастие к красному, и смешение ярких красок в толпе выглядело на редкость красиво. Внизу лестницы выстроились солдаты. На этой величественной площади они казались цветочной клумбой. Угрюмые римляне, бойкие крестьяне из окрестностей, группы паломников из отдалённых частей Италии, иностранные туристы всех наций жужжали на вольном воздухе, как рои бесчисленных насекомых; а высоко над ними, плескаясь, кипя и играя на солнце всеми цветами радуги, два чудесных фонтана щедро вскидывали и низвергали потоки воды.

    С балкона свисало что-то похожее на яркий ковёр, а большое окно было украшено с обеих сторон малиновой драпировкой. Над балконом был растянут навес, чтобы укрыть старика папу (это был Григорий XVI, избранный на папский престол в 1831 г.; крайний консерватор. — Ред.) от лучей знойного солнца. Близился полдень, и все глаза устремились на это окно. В положенное время к краю балкона поднесли кресло, а за ним — два гигантских опахала из павлиньих перьев. Маленькая фигурка (балкон расположен на очень большой высоте), сидевшая в кресле, поднялась во весь рост и простёрла над толпой крошечные ручки; мужчины на площади сняли при этом шляпы; некоторые преклонили колени. И тотчас же пушки с укреплений замка Св. Ангела возвестили, что благословение состоялось; затрещали барабаны, послышались звук фанфар и лязг оружия и несметная толпа под балконом зашевелилась, разделяясь на кучки и растекаясь ручейками, как разноцветный песок.

    В какой ослепительный полдень мы возвращались назад! Тибр был уже не жёлтым, а синим. Старые мосты покрылись румянцем, и от этого помолодели и посвежели. Пантеон с его величественным фасадом, облупившимся и изборождённым морщинами, как лицо старика, был залит потоками летнего света, игравшими на его израненных временем стенах...

    Даже тюрьма на людной улице — в толчее экипажей и пешеходов — и та ощущала в какой-то мере великолепие этого дня, заглядывавшего в неё сквозь щели и трещины; и несчастные узники, которые из-за частых оконных решёток не могли повернуть лицо к солнцу, прильнув к ржавым прутьям, высовывали наружу руки и поворачивали их, ладонями вниз, к разлившемуся уличному потоку, словно это был весёлый огонь и он мог уделить им частичку своего тепла.

    Наступила ночь без единого облачка, от которого могло бы померкнуть сияние полной луны, — и какая позабываемая картина предстала пред нами, когда мы увидели снова заполненную Большую соборную площадь и самый собор, освещённый, от креста до земли, несметным количеством фонарей, обрисовывавших его очертания и мерцавших и светившихся по всей колоннаде на площади. Каково было наше восхищение, радость, восторг, когда большой колокол пробил половину восьмого, и тотчас же с вершины купола к самой верхушке креста взметнулось большое ярко-красное пламя, а вслед за этим сигналом на всей колоссальной церкви вспыхнули бесчисленные и столь же ослепительные красные огни, так что каждый карниз и капитель, каждый орнамент на камне очертился пламенным контуром, а тяжёлое чёрное основание здания стало казаться прозрачным, как яичная скорлупа!

    Ни пороховой шнур, ни электрическая цепь — ничто не могло бы вспыхнуть внезапнее и стремительнее, чем эта вторая иллюминация; когда мы покинули площадь и поднялись на отдалённый холм и спустя два часа посмотрели в сторону собора, он стоял всё такой же, искрясь и сверкая в ясной ночи, как великолепный бриллиант. Его пропорции были так же отчётливы, ни один угол не затупился, не померкла ни одна частица его сияния.

    На следующий вечер, в понедельник на пасхальной неделе, жгли большой фейерверк в замке Св. Ангела...

    О начале зрелища возвестил оглушительный пушечный залп; а затем, в течение двадцати минут или получаса, весь замок был сплошной массой огня и клубком ярко пылавших колёс различных цветов, размеров и быстроты вращения; одновременно взлетали в небо ракеты, и не по одной или по две, а сразу целыми сотнями. Заключительная часть фейерверка — la girandola (вертящееся колесо фейерверка — итал.) — походила на взрыв, но без дыма и пыли, которым весь массивный замок был словно поднят на воздух.

    Скульптуры на мосту, ведущем к замку Святого Ангела
    Скульптуры на мосту,
    ведущем к замку Святого Ангела

    Через полчаса несметная толпа разошлась; луна безмятежно глядела на своё сморщенное отражение в Тибре; и на всей площади оставалось с полдюжины мужчин и мальчишек, рыскавших взад и вперед с зажжёнными свечами в руках в поисках чего-нибудь стоящего, что могло быть обронено в давке.

    После этого огня и грохота мы поехали, ради контраста, в древний, разрушенный Рим проститься с Колизеем. Я и раньше видел этот Рим при луне (я не мог прожить без него и одного дня), но его потрясающая пустынность в ту ночь не поддаётся описанию. Призрачные остатки колонн на форуме, триумфальные арки в честь императоров, громады развалин, бывшие некогда их дворцами, заросшие травою бугры, отмечающие могилы разрушенных храмов, камни на Via Sacra (священная улица — лат.), отполированные ногами жителей древнего Рима — даже они, погружённые в свою вековую печаль, меркнут перед свирепым духом его кровавых потех, который ещё бродит здесь, ограбленный алчными папами и воинственными королями, но не поверженный, ломая руки-ветви в зарослях терновника и буйных трав и горестно жалуясь ночи из каждого пролома и каждой разбитой арки — бродит неукротимой тенью, которую отсюда не выживешь.

    Благодарим интернет-магазин http://www.dostavka-tsvetov.com/ за помощь в подготовке статьи. Если вы решили приобрести отличный подарок своей возлюбленной к 8 марту, то оптимальным решением станет обратиться в интернет-магазин «Dostavka-tsvetov.Com». На сайте, расположенном по адресу www.dostavka-tsvetov.com, вы сможете, не отходя от экрана монитора, узнать цены на цветы 8 марта, а также приобрести букеты разной сложности. Более подробную информацию о ценах и акциях действующих на данный момент вы сможете найти на сайте www.dostavka-tsvetov.com.

    Пер. с англ.
    Т. КУДРЯВЦЕВОЙ

    Фрагменты из книги:
    Картины Италии // Диккенс Ч.
    Собр. соч. Т. 9. М., 1958

    TopList