© Данная статья была опубликована в № 14/2005 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 14/2005
  • От Астрахани до Владикавказа

     

    ОТ АСТРАХАНИ ДО ВЛАДИКАВКАЗА

    Путевые записки Павла Крушевана
    о путешествии по Северному Кавказу

    У нас есть «История Государства Российского» Карамзина, но не создано подобной ей «Истории Российской империи». Почему?
    На протяжении второй половины XIX – начала XX в. прогрессивная русская общественность стыдилась, что она живёт в Империи. Так и повелось, что почти все значительные исследования и описания в области национальных и имперских проблем оказались в руках историков националистического (как потом привыкли говорить — «реакционного») направления.
    Павел Александрович Крушеван (1860–1909), выходец из старинной и родовитой бессарабской семьи, переменил много профессий: присяжный поверенный в Кишинёве, сборщик акцизных налогов по южным губерниям России, писатель, журналист. В 1894–1895 гг. он совершил беспримерное путешествие по внутренним губерниям России и дотошно описал его. Написал честно и ненавязчиво, впрочем, не только о том, что видел, но и том, что подразумевалось под таким немодным тогда понятием – национальная жизнь. Рецензии на его книгу путевых очерков «Что такое Россия» были кислыми и неприязненными. Это и не удивительно.
    П. Крушеван к тому времени был человеком одиозной репутации: консерватор, монархист, он сотрудничал в одиозной прессе и сам издавал одиозные газеты. Но история не бывает реакционной и прогрессивной, она накапливает частицы бесценного опыта, от кого бы они ни исходили. Путевые очерки П. Крушевана показывают нам Россию конца XIX в. с неожиданной и, как оказалось, очень актуальной для современной России стороны.

    21 августа <1896 г.>

    Утро. Пассажиры суетятся, укладывая багаж. Выхожу на веранду. Меня обдаёт тёплым дыханием земли. Пароход подходит к волжской дельте, с её двумястами рукавов и семьюдесятью устьями. Вся безбрежная равнина изрезана расползающимися во все стороны широкими реками. Степь и сыпучие пески почти не прерываются. Издали кажется, будто впереди расстилается море волнующейся зрелой пшеницы. <...>

    Вдали показывается Астрахань... <...>

    Астрахань. Кремль. Современное фото
    Астрахань. Кремль.

    Современное фото

    Вид города фантастичный; молочно-белый фон водной равнины, окружающей его, придаёт ему какой-то прозрачный и лёгкий колорит. Он будто выплыл из моря на невидимом острове. Над белыми громадами выделяется всё ясней величественная, высокая кубическая масса Успенского собора, построенного при Петре Великом, с пятью зелёными куполами в форме звонков и золотыми макушками. Дальше — ещё несколько церквей, пузатая крыша мечети с четырьмя тонкими минаретами, высокие белые стены Кремля с широкими зубчатыми краями, опять мечеть и караван-сарай. <...>

    Теперь Астрахань — большой город, с семидесятитысячным населением, ещё с азиатской физиономией, но с огромным будущим. Торговля с Персией, Кавказом и Азией с каждым годом расширяет её роль как главного порта Каспийского моря. Это уже чувствуется и угадывается за несколько вёрст от города. Такой массы судов, такого леса мачт нет ни в Нижнем, ни в Одессе. Три-четыре версты вдоль берегов тянется беспрерывная флотилия: мачты вырастают со всех сторон, будто щетина штыков, и сливаются вдали в прозрачно-синюю стену. На реке такое же беспрестанное движение, как и в Нижнем.

    Баржи с пирамидами хлопка, баржи с рыбой, наливные нефтяные баржи, выстроившиеся вдоль нефтяных станций, бочки с кунжутом, бочки с сахаром и сельдями, кипы мешков, горы ящиков, груды арбузов — всё это выставилось вдоль берегов бесконечным базаром. <...>

    Пароход подходит к пристани.

    Толчея и пестрота невообразимая. Настоящая Азия. Персы, армяне, греки, турки, татары, немцы, бухарцы, калмыки, кавказцы, киргизы и русские — перемешались в удивительном международном калейдоскопе. Хивинцы и бухарцы в пёстрых халатах и чалмах; толстогубые киргизы, кажется, стащили откуда-то колпаки от сахарных голов, выкрасили их в чёрный цвет и надели на свою косматую шевелюру. Кавказцы угрюмо сверкают глазами из-под бахромы бараньих шапок; персы не то в чалмах, не то в грязных, намотанных калачами, платках, синих куртках, раскрытых на бронзовой груди, и туфлях на босу ногу; турки — кто в красной феске, кто в чалме, армяне — то в европейских костюмах, то в лёгких ситцевых халатах и камилавках; татары в бараньих шапочках, из-под которых выглядывают бритые затылки. Вся эта толпа толкается, жестикулирует и галдит на непонятных наречиях.

    Едва приставляют сходни, как я с Дю Фаром (спутник-француз, любитель русского искусства. — Ред.), бегу в агентство справиться насчёт настроения Каспия.

    Агент, привыкший к этим надоедливым пассажирским вопросам, говорит с усмешкой:

    — Да, волнение есть порядочное.

    Ехать или переждать здесь?

    Дю Фар убеждает ехать.

    Астрахань. Варшавский канал. Фото начала XX в.
    Астрахань. Варшавский канал.

    Фото начала XX в.

    Пароход отходит на взморье через час. Пересаживаемся с «Новосельского» на «Константина Кавоса». Впереди предстоит ещё одна пересадка, за Бирючьей косой, у двенадцатифутовой станции. Это почти в ста верстах от Астрахани, в открытом море. Морские гиганты не подходят к городу: устье Волги слишком мелко. <...>

    В хаосе и давке, лавируя среди тюков и ящиков, которые персы тащат по сходням, кое-как перебираемся на пароход. Палубной публики масса. Здесь и малороссы-переселенцы, что ехали с нами, и артель турок рабочих, и артель персов. Переселенцы едут в Петровск, турки и персы — в Энзели и Ленкорань. Кавказцы — кто в Петровск, кто в Дербент или Баку.

    Классных пассажиров тоже очень много. Над рубкой, на капитанской площадке растянут брезентовый навес. Там укрылась от жгучих солнечных лучей публика. К волжским пассажирам прибавилось много новых. Есть красивые смуглые греки и итальянцы из Одессы, есть какие-то кавказские милиционеры в тонких верблюжьих черкесках, с патронными гнёздами («газырями») на груди и в чёрных с позументами шапочках, есть и три англичанина-туриста, типичные сыны Альбиона, которые сразу выдают себя и клетчатыми лёгкими костюмами, и шлемами с широкими лентами, и прозрачно-румяными, с рыжеватой растительностью, лицами, и своей англосаксонской невозмутимостью. Рядом с ними — два офицера: один пехотный, грузин, едет из Петербурга в Дагестан, другой — сапёр, маленький, рябоватый, круглоголовый блондин, с почти детским лицом и кроткими серыми глазами северянина, — в Тифлис, чтобы проститься с родными перед выездом во Владивосток.

    Одиннадцатый час. Рёв гудка. С пристани и парохода машут платками, перекликаются и кланяются. Конторка, толпа, берег и пирамидальные тополя отодвигаются.

    Панорама Астрахани разворачивается и уходит назад. Мимо Кремля с его башнями будто проплыла какая-то церковь, за ней надвинулась мечеть, её заслонил величественный белый собор с пятью куполами, под ним выросла громада зданий и окружила его тесными рядами, потом они исчезли за лесом мачт…

    22 августа

    …«Константин» входит в рейд. У мола ещё несколько пароходов. Застопоривают машину, и мы пристаём.

    Целая ватага персов набрасывается на меня. Они и здесь, как и в других портах Каспийского моря, захватили амплуа «кули». Мой багаж, несмотря на внушительный вид русского городового, они вырывают друг у друга точно добычу. Еле поспеваю за ними, лавируя среди груд камней. Гавань строится, мол ещё не кончен. Да и весь Петровск имеет какой-то строящийся вид. Физиономия уездная. Печать захолустного неглиже; пустыри, заросшие бурьяном, немощёные улицы. Фаэтон катится мягко, глубокий песок скрипит под колесами. <...>

    Извозчик — татарин. По-русски почти не понимает. Издаёт какие-то гортанные звуки в стиле вейнберговских анекдотов. Говорю ему везти меня в «самую первую гостиницу». <...> Из гостиницы выбегает какой-то парень в красном архалуке и бараньей шапке. Должно быть — лезгин. Спрашиваю швейцара. Еле понимает по-русски и заявляет, что он и есть швейцар. Вслед за ним показывается другой парень, армяшка, но уже в европейском костюме. По виду очень напоминает какого-нибудь могилёвского «мишуриса». Тоже ломает русский язык, но изъясняется понятно. Содержатель гостиницы русский, Прохоров; живёт во Владикавказе. Гостиница новенькая, двухэтажная, относительно чистенькая, даже с электрическими звонками. Однако номер, правда, «с видом на море», — два с полтиной. Зато кровать с пружинным матрасом и свежая. Клопов ещё не успели завести.

    После шести суток пароходной жизни и качки, — все помыслы сводятся к ванне. При гостинице нет; русская баня закрыта; но говорят, есть персидские бани. Номерной уверяет, что очень хорошие и что все господа ходят туда.

    «Швейцар» в красном архалуке ведёт меня. Пытаюсь разговориться с ним — ничего не выходит: опять гортанные звуки и пантомима. Чёрные глаза глядят косо из-под бараньей шапки. В них есть что-то, вызывающее подозрение. Идём довольно долго, выходим на какой-то пустырь. В глубине старый каменный особняк, но без окон. Вместо крыши — усечённый конус из камня. Что-то похожее на юрту.

    — Стой, да ты туда ли меня ведёшь?

    — Ага, ага! — Мотает головой, показывая пальцем на узенькие двери и ступеньки. Совсем как будто вход в подземелье или погреб. Стучит. Никто не откликается. Бежит в соседний дом искать хозяина. Жду. И любопытно, и хочется уйти. Чего доброго — ограбят. Нащупываю карманы: револьвер со мной. Только, говорят, они такие кинжальные артисты, что и ахнуть не успеешь, как всадят тебе нож по самую рукоятку.

    В это время за мной раздаётся грохот экипажа. Оглядываюсь — Дю Фар с фотографическим аппаратом. — Куда вы? — В аул. — Это далеко? — спрашиваю извозчика. Опять бормочет что-то непонятное. Татарин или прирученный дагестанец — кто его разберёт. Рожа тоже совсем подозрительная. Дю Фар говорит, что аул в четырёх верстах. Укоряю его за неосторожность: без полицейского, без проводника, без языка. Того и гляди — укокошат. Записываю на всякий случай номер извозчика и внушаю ему, чтобы он вёз осторожно.

    — Большого начальника везёшь, из Петербурга везёшь, знаешь? Смотри, вези хорошо, а то секир-башка будет.

    Тот кивает головой, Дю Фар беспечно смеётся. Фаэтон едет в гору.

    Является содержатель бани, здоровенный персиянин, с морщинистым, обросшим, совсем разбойничьим лицом. На нём тоже баранья шапка и полосатый оборванный халат; вокруг талии обмотан широкий красный турецкий пояс. Слева он странно оттопыривается. Должно быть, кинжал. Отворяет двери, сходит вниз и манит меня. Взгляд пронзительный. Была не была. «Швейцару» приказываю ждать и схожу в какое-то подземелье по каменным ступеням. Рука в кармане, в руке револьвер. Узенький, тускло освещённый коридорчик.

    Узенькие двери ведут в «номер». Голые стены, каменный пол, деревянные лавки, потолок куполом, вверху матовое окошечко; это — «предбанник». Баня такая же; у стены две каменных глыбы, в них высечены углубления. <...>

    Является «торщик» (банщик. — Ред.), сухой, черномазый перс. Выбритая лысина — сизая, ногти на руках и ногах выкрашены жёлтой краской; это придает им мертвенный цвет трупа.

    — Здравствуй. — Здравствуй. — Хочишь мица? — Хочу мыться. — Ну, ложись. <…>

    Захожу в магазины. Везде армяне, везде армянский жаргон. По возвращении в номер заказываю обед. <...>

    После обеда заглядывает Дю Фар. Приветствую нашего франко-русского Стэнли с благополучным возвращением. Он спешит поделиться своими впечатлениями. Аул в ущелье, по дну которого журчит какая-то речонка. Сакли то одноэтажные, то двухэтажные, с плоской, вымазанной глиной крышей. В нижнем этаже живут хозяева, там же и кухня, и яма, в которой разводят огонь: над ней — труба; по стенам оружие, в стенах окна, как в конюшнях, без стекол. Вверху — кунацкая. В ней довольно чисто; топчаны, покрытые коврами, какие-то тумбы или куски бревен. Это помещение для гостей. При кунацкой — балкон с навесом. Вид унылый, аул бедный, — везде серый камень, глина и пепельная земля.

    И это здесь, здесь, в этом богатом крае, при этой почве, при этом климате, на этом плоскогорье, будто созданном для виноградных плантаций!

    Астрахань. Персидская мечеть. Фото начала XX в.

    Астрахань.
    Персидская мечеть

    Фото начала XX в.

    Мало того, даже жизни своей не сумели устроить сколько-нибудь сносно. Весь Кавказ мне кажется каким-то междоусобным шляхетским хозяйством. Так бывает, где на одном фольварке захозяйничают десятки наследников-шляхтичей. Что ни шляхтич — то пан, со своей заядлостью, со своей претензией и гонором, со своим «них твоё на моём не стырче». Шутка ли сказать, на восьми с половиной тысячах миль кавказской территории — десятки разных народцев: на площади, меньшей некоторых русских губерний, умещалось несколько царств, девять ханств и множество княжеств, с разными лоскутными царьками, ханами, князьками и беками. И у каждого народа свой язык, свои обычаи, нравы и законы; тут казнят, а перелез через забор — милуют.

    Один Дагестан чего стоит. Здесь на площади, немногим меньшей Московской губернии, около шестисот тысяч лезгин; и эти шестьсот тысяч распадаются на пятьдесят пять племен, говорящих на множестве наречий, на разных аварских, даргинских, кюргинских, кизикумухских, хунзакских, анцукских и других языквывихательных кавказских арго, в которых сохранились гортанно-шипящие звуки младенческого лепета человечества эпохи пещерного медведя. Все они молятся Магомету. И надо удивляться, как он справляется с переводом всех этих наречий, докладывая Аллаху просьбы дагестанских правоверных. Если б Вавилонской башни не было, то Кавказ мог бы дать тему для неё.

    Офицер-грузин, который пьёт у меня чай, несмотря на всю свою любовь к Кавказу, порицает эту спутанную, дикую жизнь. Лезгины в пятнадцать лет считаются совершеннолетними и вступают в брак. Бесправие полное. Гражданские дела разбираются по шариату, уголовные — по адату: гражданские дела ведут кадии, уголовные — депутаты. В Дагестане что ни наибство или община, то свои адаты, писанные вилами. Судьи, конечно, руководятся обычным правом, но население смотрит на адат довольно оригинально: он имеет значение тогда, когда стороны удовлетворены решением суда; если же потерпевшему решение не по вкусу, то он, хотя и не знает, вероятно, о существовании Америки, сейчас же прибегает к закону Линча и пускает в ход кинжал. Канлу, кровная месть, выше всякого закона и суда: непонятно только, зачем они ещё судятся. Но и кровная месть тоже имеет свои градации. Если преступник неловок и попадается на месте преступления, то его убивают, без права родственников мстить за него: если, напротив, его не поймали на месте преступления, то родственники имеют право на канлу; если бек убьёт простого человека, то он изгоняется всего на три месяца, после чего платит «протори и убытки» родственникам убитого. Таким образом бек может убивать ежегодно не более четырёх «простых» людей. Зато если простой человек, «быдло» убьёт бека или узденя, то он становится рабом семьи убитого.

    Кроме общинных судов, есть ещё туземные окружные суды, в которых председательствуют начальники округов, а затем дагестанский народный суд, высшая судебная инстанция. Надо только представить себе, в каком юридическом хаосе туземного обычного права и произвола приходится разбираться начальникам округов.

    В этой обстановке воспитывается и подрастающее поколение горцев. Суфи, муллы и алимы учат мальчиков арабской грамоте, основам ислама и Корана. (Женщина — раба и батрачка горца, для неё не полагается эта роскошь.) С такой наукой почва для мюридизма и газавата, священной войны, со всем её фанатизмом, для ненависти и кровной мести — остаётся в прежней силе.

    Вся почти семидесятилетняя история покорения Кавказа служит яркой иллюстрацией психологии двух народов. С одной стороны, вольные, независимые горцы, с другой — русский народ, бывший, в течение всей эпохи завоевания Кавказа, крепостным. Горцы боролись, как львы, отстаивая свою свободу; русский народ, мечтавший о свободе, изведавший все муки рабства, отдавал свою жизнь для того, чтобы отнять эту свободу у горцев. Но странно: здесь народ свободный ничего не сумел создать из своей свободы, кроме вражды, раздоров и нищеты, приведших к падению нации, — там народ под гнётом рабства как будто слился ещё плотнее в единую национальную массу, чтобы стать сегодня могучим обладателем полумира, свободным, но кротким и миролюбивым. Там свобода выработала в национальном характере необузданный эгоизм личности, подорвавший общественные устои; здесь рабство как будто слило отдельные личности в единую национальную индивидуальность. Любопытная историческая и психологическая загадка...

    Астрахань. Никольская улица. Фото начала XX в.
    Астрахань. Никольская улица

    Фото начала XX в.

    Вечером я провожаю Дю Фара. Поезд отходит в девять. Вокзал ещё не готов. Платформа не вымощена, пассажирский зал не оштукатурен. Движение открылось только в октябре прошлого года. Картина пёстрая, европейско-кавказская. Группа пассажиров, что ехала из Астрахани, кажется невероятно резким диссонансом рядом с кавказской толпой. Папахи, черкески с газырями на груди, архалуки, бешметы и бурки, лёгкие бараньи шапочки с позументом на донышке, шашки и кинжалы, кинжалы без конца. Не разберёшь, кто военный, кто казак, кто горец. У типичного дагестанца-бородача на верблюжьей черкеске нашиты какие-то эполеты, но без знаков: есаул — не есаул, казак — не казак; военным чести не отдает. На другом никаких эполет нет, вид у него дикий, большущие чёрные глаза мечут молнии из-под бахромы, папахи; а проходит мимо какой-то черкес, тоже без эполет, он козыряет ему. Офицер с поручичьими эполетами едет в третьем классе, не пользуясь обыкновенной льготой. Это кавказский милиционер. Горцы глядят сумрачно, исподлобья на вытянувшийся вдоль вокзала поезд. В толпе туземцев что-то мрачное; чёрные бороды и чёрные сверкающие глаза придают ей какой-то дикий колорит. В вагон третьего класса быстро, почти крадучись, проходит несколько лезгинок. Шёлковые шаровары и пёстрые бешметы шуршат; маленькие ноги в чувяках ступают лёгкой козьей походкой. Из-под чадры таинственно и испуганно выглядывают чёрные миндалины глаз.

    У европейцев во взглядах пробегает задор и любопытство; у горцев сверкает злой огонёк, полный сарказма: они, видимо, недовольны этой «эмансипацией» рабынь, решившихся ехать по железной дороге.

    Дю Фар прощается. Взаимные пожелания. На всякий случай обмениваемся карточками и адресами. Поезд уходит.

    В гавани видны пёстрые огоньки и красный свет маяка. На улицах темно — и эта тьма полна чего-то таинственного. Прохожу мимо трактира. Играет орган. У окон группа солдат в белых блузах. Слушают музыку, разговаривая то по-русски, то по-малорусски. <...>

    В номере душно. Раскрываю окна. Меня ещё глубже охватывает таинственная атмосфера и прошлого, и Кавказа, и чуждой жизни. Здесь, на этом берегу, возвращаясь из персидского похода, высадился когда-то Петр Великий. Тридцать пять лет тому назад в нескольких десятках вёрст отсюда, в Гунибе, разыгрался один из самых решительных актов покорения Кавказа — капитуляция имама Шамиля. Дагестан и Чечня напоены русской кровью. Кавказ недаром называется «погибельным». Десятки лет он поглощал из поколения в поколение потоки русской жизни и русских слёз. <…>

    Во мгле раздается неугомонный, мрачный прибои моря, слышится не то ропот, не то глухой вздох.

    23 августа

    Тёплое южное утро.

    В окна глядит нежно-бирюзовое море, ровное, покойное, манящее. Оно сегодня необыкновенно хорошо. Эта голубая даль, бесконечная, с белыми, раздувающимися на фоне ярко-синего неба, парусами, лёгкими, воздушными, как мечта, — полна чего-то чарующего и волшебного. Справа, над самым берегом, из зелени сада выступает белое здание клуба, слева пристань с тёмной решёткой эстакады, башенкой маяка, мачтами и трубами пароходов, дальше железная дорога с рядами кубиков- вагонов; напротив — купальни. Там уже барахтаются в голубой влаге купающиеся. Волны крадутся по камешкам к красным рубахам и синим брюкам солдат, разбросанным вдоль берега. Солдаты ныряют, плавают, кувыркаются; молодые, как будто мраморные тела то исчезают, то всплывают в белой пене прибоя.

    В горах Дагестана. Фото С.М. Прокудина-Горского. 1905—1915 гг.
    В горах Дагестана.

    Фото С.М. Прокудина-Горского.
    1905—1915 гг.

    Нехотя еду на вокзал. Несмотря на девятый час, солнце начинает припекать. Тем более кажутся непонятными эти папахи, бурки и даже тулупы. В миксте первого и второго класса я — единственный пассажир. В третьем — смешанная толпа малороссов-переселенцев и туземцев. Переселенцы откуда-то из Черниговской или Полтавской губернии. Бабы в чоботах, синих кафтанах-безрукавках и «намитках». Переселенцы в хорошем настроении; смех, шутки, критические замечания насчёт туземцев. Арбузы истребляются в массе; у детворы мордочки совсем перепачканы.

    Поезд бежит, оставляя за собой нефтяные цистерны и наливные цилиндрические вагоны. Справа море; оно плещется у самой насыпи. Слева цепь пепельно-жёлтых холмистых прихотливых групп гор. Они невысоки. Это ещё отроги Кавказского хребта. Голые, выжженные солнцем склоны имеют мёртвый, безжизненный вид: почти никакой растительности.

    Паровоз сердито гудит и дрожит, обдавая поезд чёрными клубами густого дыма. Отопление нефтяное. В вагоне пахнет керосином и копотью лампы.

    Минуем станции Шамхал и Тимиргое. И горы, и степь совсем безлюдны. Только порой где-нибудь высоко над скалой выступит аул, да в степи из зелени садов выглянет деревушка, весело улыбнётся своей белой церковкой, низенькими, беленькими, совсем малороссийскими или бессарабскими домиками, жёлтым лесом подсолнухов, и исчезнет. Это всё либо поселенья староверов, либо станицы гребенских казаков. Слева от поезда, в горах — побеждённые, справа, в степи — победители.

    Подходим к Чир-Юрту. Здесь и в Дешлагаре полковые штаб-квартиры, в которых сгруппировано тысяч пять-шесть дагестанского войска. <...>

    На вокзале толпа солдат, пришедших поглядеть на поезд. И для них, и для поселенцев железная дорога — это целое счастье: она связала их с остальной Россией, она внесла жизнь в этот мёртвый покой пустыни.

    Солдатики — народ всё рослый, здоровый, с загорелыми, почти смуглыми лицами. Так и видно, что растут на солнце, на благодатном воздухе юга, а не чахнут где-нибудь в промозглой от сырости Белоруссии.

    Тут же в стороне и группа горцев. Несмотря на дикий вид, и в их костюме, и в гордой осанке есть что-то художественное, полное красоты и грации. Поступь мягкая, лёгкая, важная, несколько птичья, взгляд гордый, властный, ястребиный. Не то князь, не то вождь какого-нибудь индейского племени, не то атаман разбойников. Горцы как будто дополняют природу Кавказа; они кажутся здесь необходимым декоративным аксессуаром; и если б их не было, их, кажется, пришлось бы выдумать для дополнения картины, как искусственных швейцарских горцев или тирольских пастухов. Обилие кинжалов просто изумительное; некоторые, кроме шашки, носят у пояса по два, по три кавказских ножа с рукоятками и ножнами в черни. Совсем какой-то кинжальный край.

    На платформе откуда-то появляется молоденький, стройный, как тополь, офицер в блестящей гвардейской форме. И смуглое лицо, и взгляд, и походка — выдают горца. Должно быть — из туземных князьков. Горцы поглядывают на него и перешёптываются.

    Проезжаем мост, перекинутый над быстрой горной речкой Сулак, вырвавшейся шумным потоком из ущелья, и мы у станицы Хасав-Юрт. И здесь квартируют войска.

    Вокзала нет ещё. Буфет в балагане, станция — тоже. В вагон входит плотный, смуглый, средних лег офицер. Бритые синие щёки, чёрные глаза южанина. Обрусевший кавказец или окавказившийся русский?

    Некоторое время оглядываем друг друга молча. Хочешь — не хочешь, а заговорить надо: нас всего двое в вагоне. В речи его слышится акцент. Должно быть — грузин, а похож на малоросса. Едет во Владикавказ. Полк переводят в Кутаиси. Только что осел на месте, обзавёлся домком, а теперь приходится всё продавать, разорять гнездо, перетаскивать семью.

    Поезд останавливается. Жарко. Томит жажда. Реомюр показывает 30 градусов. Выхожу. Вокзала нет. У полотна два товарных вагона. На одном дощечка с надписью «станция Кади-Юрт», у другого звонок. Больше ничего. Вблизи — аул Кади-Юрт, с саклями, обмазанными глиной и похожими на землянки без крыш. На окраине кладбище, с каменными высокими тумбами, которыми утрамбовываются дороги. Это памятники.

    Мы уже в Терской области. Большая и Малая Чечня входят в её состав. Чеченцев свыше двухсот тысяч; у них тоже несколько наречий и племён.

    — Что, как они теперь, успокоились? — спрашиваю офицера.

    — Не скажите, — говорит он. — Конечно, не то, что десять-пятнадцать лет тому назад. Тогда здесь была беда. Но и теперь пошаливают. Черкесы — и во время, и после турецкой кампании — выселились, к счастью, в Турцию. Теперь их осталось немного, тысяч пятьдесят, да и тех двинули в Кубанскую область. Лезгины и чеченцы посмирнее их; но они всё-таки враждебны нам. Колонизация идёт туго. Все говорят у нас о ней, а дело почти не подвигается. Те станицы, что вы видали в Дагестане и здесь, — с незапамятных времён; новых переселенцев мало. Прибавьте несколько тысяч войск — вот вам и всё русское население Дагестана и восточной половины Терской области. Горцы всегда наготове; они не проявляют теперь массовой вражды, но для этого нужна только искра. Несколько лет тому назад, когда шла речь о введении воинской повинности, восстание чуть-чуть не вспыхнуло. С железной дорогой они и теперь ещё не могут помириться. Поперёк горла она им стала. Вот ингуши, например, как только завидят поезд, сейчас надевают кинжал да берданку и устраивают безмолвную враждебную демонстрацию. Поговаривали о разоружении, да ничего с ними не поделаешь. По ихней поговорке — «берданка мне и жены милее».

    — А вообще насчёт «секир-башки» и разбоев как у вас?

    — Да ничего, теперь меньше, слава Богу. Вот, не хотите ли газетку? Сегодня получил...

    Дагестанцы. Фото С.М. Прокудина-Горского. 1905—1915 гг.

    Дагестанцы.

    Фото С.М. Прокудина-Горского.
    1905—1915 гг.

    В одной корреспонденции читаю: «Вам уже известно об убийстве фотографа и его жены, случившемся в ночь на 11-е августа между железнодорожной станцией Елисаветполь и городом».

    Фотограф возвращался в одиннадцать часов ночи с вокзала: дома осталось трое детей. В него было сделано три выстрела, в жену его один. Убийцы — Садых Али-Баба-оглы и Алакпер-Наби-оглы, татары.

    Дальше читаю:

    «Убийства. Нам сообщают, что в последнее время в Кутаисском уезде слишком участились случаи убийства. В продолжение всего одной недели убили трёх человек в м. Квирилы и трёх в сел. Чхеити». Очень недурно и совсем по-кавказски это «слишком участились». Ещё бы: по одному человеку в день, не считая воскресенья.

    Но ещё лучше кавказские Ринальдо Ринальдини в Кубинском округе. Это уже что-то совсем в турецком вкусе. Шайка разбойников безнаказанно совершает набеги не только на аулы, но и на города. Всё население в панике. <…> Головы их оцениваются, их объявляют «вне закона». Это самый решительный способ борьбы с бандитами, к которому прибегают на Кавказе. Каждый имеет право убить разбойника безнаказанно, где бы он ни встретил его. Против шайки выступает целый отряд, во главе с начальником округа; смельчаки из туземцев примыкают к нему; устраивают засаду — и, наконец, полтора десятка разбойников, после жестокой осады и перестрелки, взяты. Население города, во главе с администрацией, муниципалитетом и товарищем прокурора, торжественно встречает победителей. Им устраивают раут, пьют шампанское, говорят спичи. Что-то совсем сказочное, восточное и чуждое девятнадцатому веку.

    Становится жутковато.

    Я вспоминаю, что в нескольких вагонах третьего класса есть десятка два-три таких же разбойников.

    — А что, на поезда они не нападают?

    — На Закавказской дороге случается. Здесь пока этого нет. Но всё- таки пакостить стараются. Машинист тут всегда начеку. Много вредили, когда строилась дорога… Да, за Кавказ нам следует приняться посерьёзнее. Куплен он дорогой ценой, мною крови пролито. Надо хоть теперь поставить дело так, чтобы не пришлось её вновь проливать. Из Петербурга к нам заглядывают и чиновники, и журналисты, проезжают на воды по железной дороге, потом по Военно-грузинской в Тифлис… Видят, всё так благоустроено, везде порядок. <…> А вот попробовали бы они заглянуть туда, в глубь этих гор, попробовали бы ближе ознакомиться с горцами, — тогда бы и узнали, мирный он или не мирный. Есть такие уголки, где русская нога не ступала, такие дебри, о которых мы понятия не имеем... Шамиль умудрялся и пороховые, и артиллерийские заводы иметь; а кто поручится, что и теперь их нет где-нибудь там, в недоступных ущельях, куда один горец проникнуть может? Ведь вот, говорят, они с голоду мрут в горах; однако скорострелками обзавестись сумели <...> Если б их не сдерживала ещё круговая ответственность аула за всякое злодейство, — посмотрели бы, что у нас было бы.

    Опять остановка и разъезд. Опять вместо вокзала — вагоны. Вообще вся дорога здесь имеет вид американского колонизаторского пути, раскинутого наскоро где-нибудь в прерии. На вокзалах, небольших каменных домиках, нет надписей, водокачки ещё строятся, вместо платформ — земляная насыпь. <...>

    Кубанские и терские казаки вынесли на своих плечах всю тяжесть нескончаемого покорения Кавказа. Запорожские «лыцари», донские и волжские казаки, крепостные, бежавшие сюда от неволи, все те широкие, жаждущие свободы и удали натуры, которые не могли уложиться в узкие рамки русской жизни эпохи крепостного права, — всё это сыграло здесь колонизаторскую роль американских пионеров, пережило ту же жестокую борьбу изо дня в день с кавказскими «краснокожими». Такая жизнь, закаляя человека, выработала в нём своеобразную натуру, для которой борьба составляет стихийную потребность, которая где-нибудь и на чём-нибудь должна разметать накопившуюся энергию. Кавказ покорён, развернуть свою казацкую силу негде. Она дремлет в мирной обстановке станичной жизни, изредка проявляясь в каком-нибудь диком порыве.

    В прошлом июле в станице Боргустанской произошли чумные беспорядки. Карантинные меры применялись здесь и раньше, казаки не протестовали; а теперь вдруг сразу вся станица забунтовала как один человек. <…> После долгих увещеваний, которые не подействовали на упрямую толпу, были пущены в ход драгуны: казаков помяли немного прикладами. Это заставило их очнуться и уступить требованиям своего атамана.

    — Однако этак они, пожалуй, и совсем из рук могут отбиться!

    — Да, наши казаки диковаты. С ними сладить нелегко, — говорит офицер. — Побеждать они побеждали, но во многом ассимилировались с горцами. Есть такие, что больше льнут к ним, чем к нам. А казачки — бедовые. Подрастающие поколения воспитываются в воинственном духе. Эту массу нужно образовать, связать её с родиной более сознательным единением.

    Дагестан. Аул Шамиля. Фото С.М. Прокудина-Горского. 1905—1915 гг.
    Дагестан. Аул Шамиля.

    Фото С.М. Прокудина-Горского.
    1905—1915 гг.

    Слева от нас аул и станция Гудермес, справа, через дорогу, станица Захан-Юрт, совсем малороссийская деревушка, с хорошенькой деревянной церковкой, черешневыми и вишневыми садами. Слева — голые каменные сакли без крыш, стадо овец, ослы, буйволы, двухколёсные высокие арбы с верхами почтовых кибиток, какие-то двухколёсные повозки с плетёным кузовом, справа — уютные беленькие домики, баштаны, кукуруза, плуг, запряжённый тремя парами волов, русские телеги; слева у полотна видны жены горцев в бешметах, справа — бабы в сарафанах или малорусских «спидницах». Воздух насыщен дымом кизяка, нарезанного кирпичиками и сложенного в пирамидки у аулов. На платформе — казаки в лиловых и синих с полосками ситцевых халатах. Вид распаренный, ленивый, меланхолично-хохлацкий. Тут же бегает группа смуглых, как цыгане, и оборванных мальчиков-чеченцев. Они предлагают лубковые корзиночки с лесными орешками, выкрикивая:

    — Дуа шаур, дуа шаур. (Десять копеек.)

    Горы всё больше и больше вырастают, вид их становится суровей и внушительней; справа — холмится голая, волнистая степь табачного цвета; редко-редко где зажелтеют жнива да полоски кукурузы. Весь этот простор ещё, кажется, так и ждёт, так и зовёт своего работника...

    Переезжаем Сунжу — и мы у Грозного, с крепостью, построенной при Ермолове. Город похож скорее на станицу. Говорят, у него большое «нефтяное» будущее. Недавно открыты неисчерпаемые резервуары нефти. Масса цистерн и наливных вагонов. Верстах в двадцати от города горячеводские минеральные источники, температура которых достигает девяноста градусов. Кавказский гейзер.

    Средневековая башня в горах Чечни

    Горная Чечня. Фото начала XX в.

    Средневековая башня
    в горах Чечни
    Горная Чечня.

    Фото начала XX в.

    Вообще на Кавказе обилие минеральных источников, целебные свойства которых ещё мало известны. В одном Дагестане их насчитывают до двадцати.

    На вокзале группа кабардинцев и ещё каких-то горцев. Офицер указывает на последних:

    — Узнаете?

    На вид — черкесы или чеченцы. Папахи, газыри на черкесках, кинжалы, чёрные бороды, острый, воинственный взгляд.

    — Лезгины? Ингуши? — пытаюсь я угадать.

    Он смеётся.

    — Евреи.

    Не верится просто! Совсем молодцы. Какой-то странный и непонятный каприз ассимиляции. С христианами они не пошли дальше сюртука европейского покроя, а здесь, говорят, совсем слились с горцами, переняв не только их костюмы, но и обычаи, и мужество. <...>

    Пассажиров прибывает. Несколько военных, несколько дам.

    Минуем Слепцовскую станицу с белеющим на окраине памятником генералу Слепцову, одному из кавказских героев. Вечереет. Солнце закатывается. На долины спускается голубоватая дымка. Из-за гор надвигаются сизые грозовые тучи. Душно. Тучи всё выползают, всё определённее вырисовываются волнистым ребром над грядой высоких гор.

    Между Карбулаком и Назраном проезжаем аул ингушей, раскинувшийся на холмах по обеим сторонам дороги. Поезд быстро мчится мимо холмов. Тревожный свисток, другой, толчок тормоза — и поезд останавливается. Оказывается, ингуши перегоняют через полотно стадо овец, не признавая никаких сторожей и шлагбаумов, прямо по насыпи. Наехать, перерезать овец — значило бы вооружить против себя весь аул, вызвать месть этих дикарей.

    Ущелье Терека. Литография начала XIX в.
    Ущелье Терека.

    Литография начала XIX в.

    Ингуши, действительно, высыпали целой толпой человек в шестьдесят, с кинжалами и берданками через плечо. Они расположились на холме, под которым проходит поезд, в воинственных, несколько театральных и вызывающих позах. Во взглядах сверкает злой огонёк, угадывается глухая ненависть. Тут же и детвора, и тоже с кинжалами. Несколько карапузов в одних рубашонках, разорванных спереди: но на голеньком животе торчит кинжал, привязанный на верёвочке. Они здесь, должно быть, рождаются с кинжалами.

    В девять мы во Владикавказе. На вокзале, исчезающем в шпалерах винограда, европейско-кавказская шумная толпа. Много военных, но преобладают всё-таки туземные костюмы. Чёрные глаза, острые, блестящие, пронзительные, сверкающие глаза, чёрные бороды, чёрные папахи, и кинжалы, кинжалы без конца.

    Останавливаюсь во «Франции» Прохорова. Выхожу погулять. На бульваре, что против гостиницы, киоски с фруктами. Горы винограда, персиков, чудных алагирских груш, яблок, слив, арбузов и дынь. Тут же висят на нитках малиновые колбасы; это чурчхела, восточная сладость вроде рахат-лукума. Торгуют армяне. Спрашиваю, нет ли сегодняшнего номера газеты.

    — Севодняшни нэма. Завтрашны есть, хочишь — бэры завтрашни.

    Даёт мне номер «Терских Ведомостей» уже за 24-е августа.

    24 августа

    Утро. <...>

    Семья крестьян-переселенцев. Мугань. Пос. Графовка. Фото С.М. Прокудина-Горского. Начало XX в.
    Семья крестьян-переселенцев.
    Мугань. Пос. Графовка.

    Фото С.М. Прокудина-Горского.
    Начало XX в.

    В гостинице на углу устроена башня специально для того, чтобы любоваться видом на горы. Взбираюсь по винтовой лестнице наверх.

    Картина сказочная.

    Владикавказ ютится у подножия тысячевёрстного Кавказского хребта. Горизонт загроможден бесконечной грядой гор. Убранные по склону зелёными лесами, они упираются холмистыми парчовыми вершинами в синее небо. Одна группа выдвигается над другой, за ней вырастает третья, еле обрисовываясь в дымке, которая легла синей кисеёй на пропасти и ущелья, на далёкие леса, придавая фантастический вид силуэтам. Что-то и чарует, и подавляет. Ощущение необъятной красоты и творческой мощи природы, развернувшей здесь всю свою силу, всю свою фантазию, захватывает. <...>

    Смотришь — и не налюбуешься. <…>

    Национальная одежда и вооружение горцев. Рисунок

    Национальная одежда
    и вооружение горцев

    Рисунок

    Внизу, у ног моих, в букете зелени раскинулся живописный Владикавказ. Черепичные и железные, кирпичного цвета крыши обрамлены группами лип, тополей, чинар и акаций. Город расползся по обеим сторонам Терека, ворчливо бегущего по каменистому руслу. Он вырывается из синего ущелья, по бокам которого слева высится громада Столовом горы, а справа Казбек. Чрез это ущелье проходит Военно-грузинская дорога поперёк всего хребта, соединяя Владикавказ с Тифлисом двухсотвёрстным шоссе. Поэтому, может быть, туземцы и называют Владикавказ «капкаем», т.е. горными воротами.

    Город имеет уютный и жизнерадостный вид. Александровский проспект, с аллеей тополей посредине, очень похож на Бибиковский бульвар в Киеве. Он тянется параллельно с Тереком почти через весь город. Это лучшая улица, с высокими шпалерами домов, большими магазинами и гостиницами. За ней и тоже перпендикулярно к горам — Лорис-Меликовская улица, аристократическая часть города. Слева, на фоне гор, красиво вырисовывается кирпичный корпус Михайловского собора, увенчанный серо-голубым куполом и остроконечной башней над портиком. Правее из зелени вырастает другая церковь, тоже кирпичная, с тёмно-серыми куполами в византийском стиле. Дальше — готическая башня костёла, ещё несколько церквей и грузный купол синей мечети с лёгким мавританским минаретом. <…>

    Чеченец — продавец оружия. Гравюра
    Чеченец — продавец оружия.

    Гравюра

    Россию «европейцы» обвиняют в варварстве и некультурности. А между тем вряд ли найдётся другая страна, которая выполнила бы такую широкую подготовительную культурную миссию в нынешнем веке, как Россия. Правда, мы во многом поотстали. Но в стадвадцатипятимиллионном молодом организме, раскинувшемся на таком необъятном пространстве, культурное объединение не может сказаться так скоро, как где-нибудь во Франции или Германии, с их многовековой цивилизацией. Пока Германия или Франция сосредоточивали все свои силы на внутренней жизни, совершенствуя её формы. Россия почти в течение всего века завоёвывала новые земли с разными азиатскими полудикими народцами. Сколько колонизаторской энергии затрачено только на такие области, как Сибирь, Средняя Азия и Кавказ! Стоит лишь вспомнить, чем был сто лет тому назад тот самый юг, на котором теперь с американской быстротой выросли такие громадные города, как Одесса, Тифлис, Кишинёв, Николаев, Ростов-на-Дону и десятки других, ещё недавно вовсе не существовавших.

    Или вот Владикавказ.

    В 1784 году здесь у аула ингушей был возведён небольшой форт; два года спустя русские покинули его, потом заняли снова. Так этот уютный уголок и прозябал до 1860 года, когда был учреждён город. Есть у нас разные пошехонские старички в десять-двадцать раз старше; но они так и застыли в эпохе «времен очаковских и покоренья Крыма». А Владикавказ в этот короткий срок разросся в большой город с пятидесятитысячным населением, европейским центром, гимназиями и сотней заводов и фабрик. <...>

    На бульваре одиноко и меланхолично прогуливаются военные старички. Владикавказ называют городом отставных военных и пенсионеров. Их здесь очень много. Жизнь стоит дёшево, величественная панорама гор напоминает о геройском прошлом; оживляя воспоминания; пристань тихая и поэтичная для отдыха после пережитых бурь.

    Через улицу от бульвара ворчит и мечется Терек. Русло его почти обнажено и усеяно огромными валунами, принесёнными из глубины ущелий бешеной в весеннюю пору рекой. <...>

    Иду берегом. <...>

    Владикавказ. Михаило-Архангельский собор. Фото начала XX в.
    Владикавказ.
    Михаило-Архангельский
    собор

    Фото начала XX в.

    В конце проспекта, ближе к горам, громадное здание почтовой станции, словно перенесённой сюда с московского Николаевского шоссе. Напротив — кавказские торговые ряды, целый арсенал старинных ружей, шашек и кинжалов, лавки со старинным кавказским серебром, чувяками и туфлями, со складами готовых горских костюмов и других бутафорских вещей из «Демона» или «Хаджи-Мурата». Тут уж совсем Азия. Каждая лавка — музей или магазин антиквария; археолог мог бы подобрать здесь ценную коллекцию.

    Поворачиваю назад. Горы остаются за мною. Стройная перспектива тополей сливается вдали. Справа — хорошенький сквер с изящной воздушной беседкой, а дальше, на холме, на фоне тенистого сада выделяется розовый дворец начальника области. <...>

    Проспект замыкают большие корпуса штаба и реального училища.

    Против них — памятник штабс-капитану Лико и рядовому Архипу Осипову, погибшим во время осады Михайловского укрепления. Небольшой гарнизон защищался с геройством львов против одиннадцати тысяч горцев. Впереди предстояла голодная смерть. Тогда решились сделать вылазку и прорваться сквозь неприятельскую цепь. Когда горцы ринулись в атаку, унтер-офицер Архип Осипов, пока товарищи уходили, бросился с фитилём к пороховому погребу. И укрепление, и он, и горцы взлетели на воздух. На одном из медальонов памятника изображён момент, когда Осипов, отважившись на этот подвиг, идёт с фитилем в руке к погребу, говоря своим товарищам полные величия и простоты слова: «Братцы, помните моё дело!»

    Владикавказ. Мечеть. Фото С.М. Прокудина-Горского. 1905—1915 гг.
    Владикавказ. Мечеть.

    Фото С.М. Прокудина-Горского.
    1905—1915 гг.

    Как в них сказалась русская народная душа, сколько в них, в этих вылившихся из чистой души простого человека словах глубокого смысла. Какой-то внутренний голос так будто и досказывает их мысль: вся задача человеческой жизни в том ведь и состоит, чтобы передать себя, своё Я, свою личность в деле для других, как бы ни было оно незаметно, чтобы другие помнили нас,и значит, чтобы мы продолжали жить в них и в общем деле человечества.

    И в гимназии, и здесь, в реальном училище, воспитываются теперь дети многих «мирных» горцев: некоторые из них оканчивают высшие учебные заведения. Есть во Владикавказе и общество распространения образования среди горцев.

    Будет время — потомки Осипова сольются в дружную братскую семью с потомками тех горцев, которые погибли вместе с ним, и, быть может, завещают человечеству другой, бескровный подвиг, повторив за Осиповым: «Братцы, помните наше общее человеческое дело»...

    Оглядываюсь на горы. Они изменили свой цвет, стали сизыми и повисли над городом грозными тучами. Никак не можешь отделаться от невольного ожидания грозы…

    Фрагменты из книги приводятся по:
    Рождение нации.
    Серия альманахов «Арабески истории».
    Вып. 7. М.: ДИ-ДИК, 1996.

    TopList