© Данная статья была опубликована в № 11/2005 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 11/2005
  • «В языкознании познавший толк…»

     

     

    «В ЯЗЫКОЗНАНИИ ПОЗНАВШИЙ ТОЛК…»

    Статья может быть использована для подготовки уроков по теме «Общественно-политическая жизнь в СССР в 1945—1953 гг.».
    9, 11-й классы.

     

    Ровно 55 лет тому назад, в мае 1950 г. на страницах центральной советской газеты «Правда» развернулась беспрецедентная научная дискуссия, посвящённая проблемам лингвистики. Она была инициирована лично Сталиным, проходила под его контролем, и он же стал её главным участником, трижды выступившим по ходу дискуссии. Основная задача, которую Сталин пытался разрешить, вынося на публичное обсуждение, казалось бы, сугубо научные проблемы, заключалась в том, чтобы ещё круче развернуть послевоенное общественное сознание от довоенных идей «пролетарского интернационализма» к идеям «имперского национализма» в том качестве, как он их понимал.
    До войны Сталин поддержал, и идейно и административно, уже немолодого крупнейшего отечественного лингвиста, археолога, этнографа, историка-кавказоведа и вице-президента Академии наук СССР Николая Яковлевича Марра.
    Системная концепция происхождения и поэтапного развития общечеловеческого языка и мышления, выдвинутая Марром, была воспринята многими выдающимися учёными, политиками и деятелями культуры того времени как новое слово молодой советской науки, напористо противопоставляемое Марром фундаментальным положениям мировой «буржуазной» лингвистики. Благодаря поддержке Сталиным «нового учения о языке» Марра, после смерти учёного в 1934 г. его ученики и выдвиженцы заняли ключевые административные позиции в отечественном языковедении, оттеснив исследователей, продолжавших работать традиционным «компаративистским» (сравнительно-историческим) методом и придерживающихся устоявшихся концепций исторического развития языков.
    К 20-м гг. ХХ в. в мировой науке утвердилось представление о существовании и развитии отдельных языковых «семей» (индогерманской, индоевропейской, семитской и др.), каждая из которых ведёт своё происхождение от отдельного предка. На вопросы о том, как и когда появились «предки», породившие языковые семьи, как вообще человечество обрело язык, какие этапы прошёл общечеловеческий язык в своём длительном развитии, насколько тесно язык связан с нацией и культурой, в каком направлении движутся языки, народы и культуры мира — к единству общечеловеческого языка, культуры, рас или к очередному их дроблению, — на все эти вопросы традиционная лингвистика и культурология отказывались давать ответы, откладывая их на далёкую перспективу.
    Обладая своеобразным и часто парадоксальным мышлением, прирождённым лингвистическим талантом (владел более чем 60 языками) и обширными знаниями, академик Марр попытался выстроить единую концепцию происхождения языка и мышления человечества, выделяя различные этапы «ручной», жестовой (кинетической) речи и речи звуковой (фонетической). Происхождение языковых семей Марр считал явлением относительно поздним, поскольку на протяжении нескольких миллионов лет языки человечества (как и этносы) бесчисленное количество раз «сходились» (скрещивались) и расходились (дробились). По мнению Марра, фонетическая речь человечества произошла из четырёх первичных нерасчленённых (диффузных) звуков, подобно тем, которые произносят на первом году жизни все младенцы в мире. В перспективе он видел складывание единого общечеловеческого языка землян.
    По своим последствиям дискуссия 1950 г. носила не столько научный, сколько административно-идеологический характер. По мнению автора готовящейся к изданию новой книги — профессора Б.С. Илизарова «На каком языке Бог разговаривал с Адамом? Почётный академик И.В. Сталин за и против академика Н.Я. Марра», фрагмент из которой предлагается нашим читателям, Сталин сознательно «развенчал» своего бывшего протеже, поскольку его послевоенная политика всё основательнее переходила на рельсы великодержавного национализма. Никаких научных оснований для столь уничижающей критики Марра не было.
    Имя Марра и до настоящего времени замалчивается, а его идеи подвергаются осмеянию, хотя, как и любая другая научная концепция, она имеет право на существование и объективную оценку — такова основная мысль автора книги. Под влиянием идей Марра находились такие выдающиеся деятели культуры и науки, как Л.С. Выготский, С.М. Эйзенштейн, Ал. Толстой, О.Э.Мандельштам и др., чей творческий вклад в «яфетическую теорию» (Иафет — один из сыновей Ноя; по преданию, ковчег Ноя причалил к горе Арарат и оттуда пошло расселение народов) происхождения и развития языка также рассматривается в книге.

    Скупой на жесты человек обычно сдержан и в других проявлениях эмоций. У Сталина были некрасивые руки и невыразительная жестикуляция. Известный скульптор снял в день его кончины гипсовые слепки лица и обеих кистей рук. Я видел их в музее Сталина на его родине в Гори в 1973 г., а через тридцать лет, весной 2003 г., в Москве, на выставке, посвящённой пятидесятилетию со дня его смерти. Особое впечатление производят пальцы. Не знаю, видел ли поэт Осип Мандельштам руки Сталина вблизи. Скорее всего наблюдал их в кадрах кинохроники. Не столько воображением поэта, сколько зорким глазом художника он подметил их особенное шевеление, как и всю специфическую сталинскую пластику.

    Его толстые пальцы, как черви,
    жирны,
    И слова, как пудовые гири,
    верны,
    Тараканьи смеются глазища,
    И сияют его голенища.
    А вокруг его сброд тонкошеих
    вождей,
    Он играет услугами полулюдей,
    Кто свистит, кто мяучит,
    кто хнычет,
    Он один лишь бабачит и тычет.

    Так писал Мандельштам о пальцах «кремлёвского горца», обрёкшего поэта на безумие ГУЛАГа и смерть. Другой крупнейший художник сталинской эпохи за неожиданную творческую проницательность также попавший в смертную опалу, кинорежиссёр Сергей Эйзенштейн, в своём фильме «Иван Грозный» воспроизвёл этот клюющий сталинский жест указательным пальцем, которым царь «заказывает» опричникам свою родную тётку — княгиню Старицкую. Мандельштам живо интересовался «яфетической теорией» происхождения общечеловеческого языка и мышления Н.Я. Марра. Возможно, академику и поэту довелось всё же встретиться на любимом ими обоими Кавказе, на земле «сестры Иудеи» (Мандельштам), в древней Армении, куда они оба приехали в августе 1930 г. Во всяком случае, достоверно то, что Мандельштам написал несколько замечательных произведений о яфетидах и яфетидологии, и поэтому жестовая символика вождя сказала ему много больше, чем «пудовые гири слов».
    Из-за наследственной болезни Сталин левой рукой почти не владел. По тем же причинам был сильно ограничен и в других телесных движениях, обычно используемых людьми в процессе общения. Прохаживаясь по кабинету, покачивал в ритм собственных слов костенеющей левой рукой с зажатой в ней папиросой или трубкой. В разгар выступления на партийном съезде указательным пальцем правой руки назидательно тыкал в сторону слушающих или, без видимых причин, держал паузу, в течение которой брал стакан с водой, из которого шумно отпивал. Зал замирал, наблюдая, а страна благоговейно прислушивалась к далёкому микрофону. На кадрах кинохроники видно, как, стоя на трибуне мавзолея, он, собрав «хмурые морщинки» у глаз, (Мандельштам) доброжелательно тычет тем же самым указательным пальцем в проплывающие мимо транспаранты и в дефилирующих физкультурниц. На других кадрах, во время военного парада, видно, что он как рысь в клетке короткими рывками, припадая на левую ногу, мечется вдоль трибуны, то ли замерзая, то ли раздражаясь. Красиво или хотя бы выразительно жестикулировать и позировать он не умел. И хотя у него была приятная, зачаровывающая улыбка (когда он ставил перед собой цель обаять), он не признавал разницы между подчёркивающей, усиливающей звучащее слово пластикой и картинным позёрством. Зная о своей малой мимической и пластической выразительности, вождь не любил чужую яркую кинетику, называя её «позёрством». Экспрессивного Л. Троцкого, чья фигура во время публичных выступлений напоминала натянутую до отказа вибрирующую струну, а на лице горками вздымались мускулы, при этом правая рука в момент усиления речи делала перед лицом цепкое движение сверху вниз, Сталин с завистью называл «красивой ненужностью».
    И Ленин, несмотря на свою картавость и тренированную адвокатскую артикуляцию, позволял себе залповые словесно-жестовые выстрелы с резким выбросом правой руки и наклоном туловища в направление внемлющих. Скульптуры, изображающие Ленина с указующей за «коммунистический» горизонт рукой, до сих пор стоят в центрах больших и малых городов России. Можно вспомнить и Муссолини, который, символизируя возрождаемую мощь древнего императорского Рима, во время парадных речей бугром складывал руки на квадратной груди, выдвигая до упора и без того брыкалистый подбородок. Твёрдая, каменная маска с внимательными глазами наполовину парализованного Рузвельта или улыбчивое овальное лицо и мягкие округлые движения пухлой рукой с дымящимся стволом ароматной сигары Черчилля — всё это не только характерные детали внешности государственных деятелей, но и символы, стили и языки мышления и культуры, представляемых ими на тот исторический момент народов.
    Ведущий государственный деятель всем своим существом, в том числе пластикой, а не только публичными речами и поступками, обречён манифестировать «свой» народ. Народ, которому навязывается очередной вождь, каким бы способом это ни происходило — насильственно или по демократическом выбору, принимает тем самым на себя его образ или его личину как архетип, в котором он (народ) предстаёт в данный исторический момент перед другими народами (их вождями). И это, пожалуй, единственный способ персонификации бесконечно разнообразной, многоликой и многомиллионной народно-человеческой массы. Поэтому каждый лидер тщательно занимается своим имиджем, чтобы людское большинство захотело узнать в нём себя. Не будет большим преувеличением сказать, что лидер – это не только «дирижёр», в меру способностей гармонизирующий общество (нередко какофонично и прибегая к насилию и жестокостям), но он ещё и зеркало для народа. Недаром всемирная история с древнейших времен чаще всего описывается через галереи образов исторических героев, вождей, полководцев, подвижников, революционеров и других деятелей. Через них индивидуализируется, «одушевляется» и интеллектуализируется коллективное, т.е. — народная масса, государство, общество, политические движения. Так гобсоновский Левиафан-государство маскируется, прячется за идеализированные образы человеческих ликов.
    Самым жестикулирующим и позирующим оратором в ХХ в. был Гитлер, а самым манифестирующим в ответ фюреру народом — очарованные им немцы. Имея врождённый талант, Гитлер брал актёрские уроки мимики и жеста. В его личном архиве сохранились фотографии, отражающие разные этапы усвоения Гитлером богатейшего кинетического языка. В исторической памяти человечества ещё не скоро поблекнут видения марширующих толп с вытянутыми вверх руками, символизирующими «римские» приветствия фашистов и национал-социалистов, или — людских колонн, поднимающих ротфронтовский кулак как символ единения и силы коммунистов в СССР, в Европе, в маодзэдуновском Китае.
    В отличие от бурно жестикулировавшего ХХ в., века мобилизованных толп и их размашистых предводителей, европейский ХIХ в. культивировал аристократическую мимическую сдержанность и даже жестовую скупость. Вспомним правила публичного поведения английской имперской аристократии или блестящей французской салонной интеллигенции и буржуазии, распространявшиеся на большей части образованной Европы, включая Россию. Вспомним лермонтовского Печорина, не позволявшего себе при ходьбе отмашки рукой и подражавшего в этом байроновскому Чайльд-Гарольду, или нарочито холодную маску Андрея Болконского — русского аристократа, героя романа Льва Толстого. Их благородство и душевная сила особо подчеркивалась сдержанностью жестикуляции и мимики, что само по себе имело знаковый характер. «Простолюдин» и «инородец», как в Европе, так и в России, тем всегда и выделялся, что был «вульгарен», т.е. более кинетически раскован, а его «язык» тела резко отличался от пластического языка окультуренного единоплеменника. Понятно, что художественная литература отражает лишь тенденцию, и всё же нетрудно подметить культуры и целые эпохи, в которых кинетика играет то более, то менее заметную роль. Например, тщательно разработанные кинетические композиции актёров, ораторов и риторов Древней Греции, блестящих адвокатов Древнего Рима, особо сдержанная пластика японского воина-самурая или просвещённого китайца, воспитанного на конфуцианских канонах. Ещё более всеобщ язык танцев народов древнего и нового мира, ставший для многочисленных народов Индии универсальным языком многонациональной культуры.
    Ещё более универсален эмоциональный язык человечества. Знаки этого языка — улыбка, смех, выражения грусти, страха, просьбы, благожелательные или агрессивные жесты и т.д.
    В отличие от сравнительно сдержанного на жестикуляцию европейского ХIХ в., в ХХ в., столь богатом на многие новшества и разного рода социальные и технические революции, произошла к тому же тихая кинетическая революция, связанная с развитием средств передачи массовой визуальной информации. С конца ХIХ — начала ХХ вв. визуальные кинетические языки, благодаря своей удивительной общепонятности, быстро догоняли, а временами и опережали в своём развитии и международной распространённости языки фонетические. Если в своё время фонетические языки метрополий господствовали лишь на пространствах собственных колоний, то визуальные языки мимики, жеста, светотени и цвета различных видов изобразительной рекламы и универсальные системы её пиктографической «письменности» стали ныне первыми общечеловеческими средствами передачи информации на уже вполне оформившемся мировом рынке товаров. Тогда же рекламу стала догонять универсальность живописи, скульптуры, графики, вырабатывавших не только всеобщие языки и семантические коды, но и впитавших в себя национальные и расовые стереотипы, вкусы и приёмы визуального выражения, сделав их элементами культуры общемировой.

    В начале ХХ в. даже театр благодаря революционным кинетическим экспериментам Вс.Мейерхольда и хореографическим новациям Айседоры Дункан пытался преодолеть культурно-региональную ограниченность европейского театра, танца и художественного слова. И рекламу, и живопись, и экспериментальный театр, в свою очередь, перегонял практически полностью космополитичный визуальный язык мирового кинематографа. Пластика немых героев Чаплина или Эйзенштейна, других мастеров, была понятна без слов и в кинотеатрах Европы и Нового Света, и в сельском клубе сибирской деревни, и под травяной крышей африканского бунгало. Это продолжалось до тех пор, пока слово не зазвучало и с киноэкрана, что сделало на время (до появления телевидения) и кино фактором национальной культуры. Мультипликация внезапно оживила в ХХ в. незапамятную эпоху анимизма, одушевляя и очеловечивая камни, море, звёзды и луну, т.е. природу, животных, фантастические существа. Нечего и напоминать, что язык современной анимации понятен без слов на всех континентах, как взрослым, так и детям. Специфические пиктографы и иероглифы в качестве унифицированных знаков на автодорогах всех континентов современного мира — ещё один пример складывающегося ныне общемирового символического языка и его письменности.
    Не думаю, что кинетическая (ручная) теория происхождения общечеловеческого языка Н.Я. Марра как-то повлияла на первых изобретателей массовой жестовой символики тоталитарных режимов ХХ в. или на формирование визуальных языков рекламы, автодорог, мультипликации и др. Скорее наоборот, Марр в 1920-х гг. зорко подметил первые признаки начавшегося мирового кинетического бума. К тому же в концепции Марра речь шла не о современном параллельном сосуществовании и взаимодействии фонетической и кинетической речи или языков, а о последовательном, стадиальном развитии общечеловеческого языка, где кинетика была исторически первична, поскольку выделилась из нерасчленённого, ещё по существу животного языка тела. Фонетика же в концепции Марра была вторична, и даже — третична. Напомню, по Марру, «ручной язык», «язык жестов» длительное время предшествовал стадии развития фонетических языков всего человечества. Однако Сталин ни в своей первой статье, ни в ответах аспирантке Е. Крашенинниковой и профессору г. Санжееву ни разу не затронул проблему ручной речи в трактовке Марра.
    Правда, ещё в то время, когда Сталин занимался редактированием статьи А. Чикобавы (филолог, языковед, член-корреспондент Грузинской АН, зачинатель языковедческой дискуссии. — Ред.), он пусть и закулисно, но всё же резко высказался против этой фундаментальной идеи Марра. Антимарристские аргументы Чикобавы состояли в том, что, во-первых, предположение о первичности ручного языка сделал ещё до Марра Вильгельм Вундт — известный философ, физиолог, психолог и, конечно же, «идеалист» (но мы напомним, что много раньше эту же мысль высказал Дж. Вико), а во-вторых, в древности ручная речь не могла иметь большого значения как средство общения, т.к. в тёмное время суток («при отсутствии света» — подчеркивал Чикобава) она бесполезна. Сталин из первого варианта статьи Чикобавы весь этот пассаж выкинул, возможно, сочтя его аргументацию не очень серьёзной.
    Любопытно, что спустя два с половиной десятилетия после дискуссии и замечаний Чикобавы в адрес Марра известный современный отечественный филолог академик Вяч. Вс. Иванов, в свою очередь, отметил такое преимущество ручной сигнализации у приматов, гоминид и первобытных людей, как возможность днём молча общаться жестами с детёнышами при потенциальной опасности нападения хищников. «Поэтому, — замечает он, — наличие функциональных различий между звуковой сигнализацией, допускаемой только в определённых условиях, и жестовой коммуникацией может быть древнее человеческого общества». Иначе говоря, принципиальное функциональное различие между звуком и жестом, как разными средствами сигнализации, наблюдается не только у человека, но и у большинства животных и действительно относится к глубочайшей древности. Марр же попытался установить не только их отличие, но и их особые роли и последовательность в истории человечества.
    Вместо вычеркнутого замечания Чикобавы в адрес Марра Сталин собственной рукой вписал в его статью текст: «Ясно, прежде всего, что, когда говорят о происхождении языка, речь идёт о не о немом, “ручном” языке, который нельзя назвать языком, поскольку он является немым, бессловесным, — а о человеческом звуковом языке.…». В опубликованной статье Чикобавы сталинский текст был воспроизведён слово в слово, без изменений, несмотря на очевидную сомнительность этого утверждения. В своём очередном «ответе» теперь уже на письма Д. Белкина и С. Фурера, помещённом в том же номере «Правды» от 2 августа 1950 г., что и «ответ» Санжееву, Сталин попытался развить и скорректировать свой тезис. Итак, подчеркнём — согласно первоначальному утверждению Сталина, «ручной язык» нельзя считать языком, а подлинно человеческий — это исключительно язык звуковой, фонетический.
    Белкин и Фурер, авторы двух небольших посланий Сталину, судя по всему, не были связаны между собой ничем, кроме интересующей их темы. Не были они заметными специалистами и в языкознании. Правда, Белкин в письме Сталину представился как преподаватель русского языка из Москвы, где он скорее всего работал школьным учителем. Видимо, он был уже достаточно зрелым человеком, лет сорока пяти — пятидесяти, поскольку сообщил, что закончил вуз в 1927 г. Белкин писал:

    Высокоуважаемый Иосиф Виссарионович!
    Некоторые односторонне понимают Вашу мысль о том, что мышление без языка невозможно.
    Прошу дать разъяснение: очевидно, Ваша мысль в такой же мере относится к нормальному языку – языку слов, как и к языку жестов, на котором говорят немые (а в отдельных случаях и люди с нормальной речью) – и не только к «внешней», но и к внутренней речи, в которой обычный язык продолжает функционировать в сокращённом виде, с усилением за его счёт роли образов (представлений – снимков с явлений действительности)?

    Д. Белкин.
    6 июля 1950 г.

    P.S. Я педагог, преподаватель русского языка. Окончил в 1927 г. литературно-языковое отделение Харьковского института народного образования (бывший университет, теперь восстановлен как университет).
    Адрес мой: Москва, 109, поселок «Стальмост»…

    Белкину Д.И.

    Письмо было отправлено
    7 июля 1950 г., о чём свидетельствует штамп на конверте.
    Фурер, другой корреспондент Сталина, не обозначил свою профессию и возраст, но зато подписался именем-отчеством: «Фурер Семён Шулимович», а в качестве обратного адреса указал номер «почтового ящика» в Москве. Возможно, он работал в режимном учреждении или обитал в одной из московских «шарашек». Похоже также на то, что, в отличие от предыдущих заранее подготовленных учёных корреспондентов Сталина, авторы этих писем, и Белкин и Фурер, по собственной инициативе решили выяснить у самого вождя его мнение о роли кинетического способа общения. В вопросах и того и другого содержался откровенный намёк на несогласие с мнением Сталина о фонетическом языке как единственном языке человечества.
    В «личном» письме Сталину (так Фурер обозначил его), процитировав сталинские заявления о том, что без языка нет мышления и что Марра отныне надо считать идеалистом, автор задавал вопрос, интонационно напоминавший «еврейский» анекдот:

    Тов. Сталину И.В.
    Лично.
    В газете «Правда» от 4.VII.50 г. за № 185 (11657) в статье «К некоторым вопросам языкознания (ответ т. Е. Крашенинниковой)» Вы в пункте в) пишете:
    «Отрывая мышление от языка и “освободив” его от языковой “природной материи”, Н.Я. Марр попадает в болото идеализма.
    Говорят, что мысли возникают в голове человека до того, как они будут высказаны в речи, возникают без языковой оболочки, так сказать, в оголённом виде. Но это совершенно не верно. Какие бы мысли ни возникали в голове человека и когда бы они ни возникали, они могут возникнуть и существовать лишь на базе языкового материала, на базе языковых терминов и фраз. Оголённых мыслей, свободных от языкового материала, свободных от языковой “природной материи” – не существует. “Язык есть непосредственная действительность мысли” (Маркс). Реальность мысли проявляется в языке. Только идеалисты могут говорить о мышлении, не связанном с “природной материей” языка, о мышлении без языка.
    Короче: переоценка семантики и злоупотребление последней привели Н.Я. Марра к идеализму.
    Следовательно, если уберечь семантику (семасиологию) от преувеличений и злоупотреблений, вроде тех, которые допускают Н.Я. Марр и некоторые его “ученики”, то она может принести языкознанию большую пользу».
    В связи с этим определением у меня возникли два вопроса, которые очень прошу Вас мне разъяснить:
    а) немой человек не имеет дара речи, а значит, и не пользуется языком. Значит ли это, что у него не работает мысль (мышление), памятуя, что реальность мысли проявляется в языке.
    б) человек раннего возраста ещё до того, как научился говорить, то есть до того момента, как язык стал проводником его мысли (мышления), — можно ли считать, что у него не работает мышление (мысль).
    У ребенка до овладения им полностью языком реальность мысли его не может проявляться в языке, а проявляется в его действиях, желаниях, не передающимися языком, а другими моментами. Мысль у него работает, а языком ещё не владеет или владеет совершенно слабо в виде звуков и т.д.
    Не будет ли верным считать, что мысли, как исключение, могут возникать в голове человека до того, как они будут высказаны в речи и возникают без языкового материала, без языковой оболочки, примером чего служит приведённые мною вопросы в пункте а) и б).
    С уважением С. Фурер.

    14.VII.50».

    Спустя неделю Сталин ответил по пунктам и тому и другому корреспонденту в одном довольно развёрнутом послании. В архиве Сталина лежит рукопись этого ответа и машинописные экземпляры с правкой и редактурой автора.
    В окончательном опубликованном в «Правде» варианте «Ответ» выглядел так:

    Товарищам Д. Белкину и С. Фуреру.
    Ваши письма получил.
    Ваша ошибка состоит в том, что вы смешали две разные вещи и подменили предмет, рассматриваемый в моём ответе т. Крашенинниковой, другим предметом.
    1. Я критикую в этом ответе
    Н.Я. Марра, который, говоря об языке (звуковом) (обратим внимание — Сталин впервые понял, что языки могут быть разные, и не звуковые. — Б.И.) и мышлении, отрывает язык от мышления и впадает таким образом в идеализм. Стало быть, речь идёт в моём ответе о нормальных людях, владеющих языком. Я утверждаю при этом, что мысли могут возникнуть у таких людей лишь на базе языкового материала, что оголённых мыслей, не связанных с языковым материалом, не существует у людей, владеющих языком.
    Вместо того, чтобы принять или отвергнуть это положение, вы подставляете аномальных, безъязычных людей, глухонемых, у которых нет языка и мысли которых, конечно, не могут возникнуть на базе языкового материала. Как видите, это совершенно другая тема, которой я не касался и не мог коснуться, так как языкознание занимается нормальными людьми, владеющими языком, а не аномальными, глухонемыми, не имеющими языка.
    Вы подменили обсуждаемую тему другой темой, которая не обсуждалась.
    2. Из письма т. Белкина видно, что он ставит на одну доску «язык слов» (звуковой язык) и «язык жестов» (по Н.Я. Марру, «ручной» язык). Он думает, по-видимому, что язык жестов и язык слов равнозначны, что одно время человеческое общество не имело языка слов, что «ручной» язык заменял тогда появившийся потом язык слов.
    Но если действительно так думает т. Белкин, то он допускает серьёзную ошибку. Звуковой язык или язык слов был всегда единственным языком человеческого общества, способным служить полноценным средством общения людей. История не знает ни одного человеческого общества, будь оно самое отсталое, которое не имело бы своего звукового языка. Этнография не знает ни одного отсталого народа, будь он таким же или ещё более первобытным, чем, скажем, австралийцы или огнеземельцы прошлого века, который не имел бы своего звукового языка. Звуковой язык в истории человечества является одной из тех сил, которые помогли выделиться из животного мира, объединиться в общества, развить своё мышление, организовать общественное производство, вести успешную борьбу с силами природы и дойти до того прогресса, который мы имеем в настоящее время.
    В этом отношении значение так называемого языка жестов ввиду его крайней бедности и ограниченности – ничтожно. Это, собственно, не язык, и даже не суррогат языка, могущий так или иначе заменить звуковой язык, а вспомогательное средство с крайне ограниченными средствами, которым пользуется иногда человек для подчёркивания тех или иных моментов в его речи. Язык жестов также нельзя приравнивать к звуковому языку, как нельзя приравнивать первобытную деревянную мотыгу к современному гусеничному трактору с пятикорпусным плугом и рядовой тракторной сеялкой.
    3. Как видно, вы интересуетесь прежде всего глухонемыми, а потом уж — проблемами языкознания. Видимо, это именно обстоятельство и заставило вас обратиться ко мне с рядом вопросов. Что же, если вы настаиваете, я не прочь удовлетворить вашу просьбу. Итак, как обстоит дело с глухонемыми? Работает ли у них мышление, возникают ли мысли? Да, работает у них мышление, возникают мысли. Ясно, что коль скоро глухонемые лишены языка, их мысли не могут возникать на базе языкового материала. Не значит ли это, что мысли глухонемых являются оголёнными, не связанными с «нормами природы» (выражение Н.Я. Марра)? Нет, не значит. Мысли глухонемых возникают и могут существовать лишь на базе тех образов, восприятий, представлений, которые складываются у них в быту о предметах внешнего мира и их отношениях между собой благодаря чувствам зрения, осязания, вкуса, обоняния. Вне этих образов, восприятий, представлений мысль пуста, лишена какого-то ни было содержания, т.е. она не существует.

    22 июля 1950 г.

    Черновой вариант «Ответа» содержал заключительную фразу, которую Сталин вычеркнул из публикуемого текста: «Пример с детьми, приводимый т. Фурером, где он ставит на одну доску детей и глухонемых, не совсем подходит, так как у детей всё же есть способность речи, есть какой-то небольшой словарь».
    Рассмотрим несколько подробнее и вопросы и ответы. Сталин, будучи опытным полемистом, верно подметил общие критические моменты в письме и Белкина, и Фурера. Они с разных позиций, но одинаково ставили под сомнение справедливость всей языковедческой конструкции вождя, затрагивая, казалось бы, второстепенный вопрос о способности к мышлению глухонемых людей и детей раннего возраста. Сталин в предыдущих статьях несколько раз весьма настойчиво повторил, что человек мыслит исключительно словами и фразами, и поэтому единственным человеческим языком следует считать язык фонетический, звуковой. Тем самым он одним махом перечеркнул самую суть языковедческой концепции Марра и заодно поставил под сомнение способность к мышлению людей, от рождения лишённых слуха. Важно отметить, что Марр подкреплял свою теорию стадиального развития языка человечества ссылками не на «ручную речь» глухонемых людей, а на материалы современных этнографических исследований в среде «нормальных» людей и наблюдения своего знаменитого современника французского психолога, философа и этнолога Люсьена Леви-Брюля.
    Дипломированный советский педагог того времени (Белкин) не мог не знать из курса детской психологии и о том, что ребёнок на самых ранних этапах умственного развития также пользуется элементами кинетического и жестового языка, сопровождая его нерасчленёнными, диффузными звуками.
    В связи с этим не могу не отметить того, что Марр был близко знаком не только с уже упоминавшимся Сергеем Эйзенштейном, но и с крупнейшим советским психологом Л.С. Выготским и его учеником А.Р. Лурия. В фундаментальных работах Выготского по педологии (детской психологии) кинетический этап в становлении индивидуального человеческого мышления и речи особо оговаривался. Незадолго до смерти и Марра, и Выготского (1934 г.) они вместе с Эйзенштейном и Лурия намеревались начать совместную большую работу по истории и теории киноязыка.
    Позже, в разгар войны, на пике съёмок фильма «Иван Грозный» Эйзенштейн вспоминал: «Был момент, когда проблемы зарождающегося киноязыка …мы должны были систематически анализировать в “неплохом составе”: Александр Романович Лурия, Выготский… Марр, да – сам Николай Яковлевич Марр, и я… Мы это даже начинали, но преждевременная смерть унесла двоих». После их смерти Эйзенштейн в одиночку блестяще развил основные идеи и Выготского и, в особенности, Марра, на практике обогащая и синтезируя кинетические и фонетические языки мирового кинематографа, творя «единый семантический пучок» (выражение Марра) из света, цвета и искусства монтажа. Эйзенштейн не дожил до погромной языковедческой дискуссии 1950 г., поскольку умер в начале 1948 г., но из его посмертных публикаций имя Марра обычно вычёркивалось, так же как почти не упоминалось оно и в публикациях архивных документов других деятелей науки и культуры. Лишь в короткий период хрущёвской «оттепели», а затем после краха сталинской империи имя и идеи Марра вновь стали появляться в печати.
    Из первых строчек «Ответа» Белкину и Фуреру видно, что Сталин, познакомившись с их замечаниями, возможно, впервые осознал, что вопрос о происхождении языка не может быть ограничен исключительно языком фонетическим. Видно, как он скрепя сердце признаёт, что есть категория современных людей, не пользующихся звуком и слухом (фонетическим языком), использующих жестовый язык, но тем не менее способных к общению и жизни в современном человеческом коллективе.
    Марр в своей главной работе 1931 г. «Язык и мышление» (которую зло и недобросовестно цитировал в предыдущих полемических статьях Сталин) писал: «Естественно, для старой науки об языке ручная речь вовсе не существует. Между тем ручная речь и ручное мышление в глоттогоническом (языкотворческом), особенно же логогоническом (мыслетворческом) процессе сыграла громадную роль; за время её многотысячелетнего существования в мышлении произошли громадные сдвиги, благодаря ей мышление оформилось; за то же время количественного и качественного роста ручной речи человечество пережило не одну ступень стадиального развития. Является вопиющим с подлинным положением дела расхождением, по вполне обычным для буржуазной науки, когда самый факт нахождения ручной речи и ручного мышления у колониальных народов рассматривается как доказательство нахождения соответственных коллективов на первобытной ступени развития или как случайный придаток, позднее возникший местами из дополнительных к звуковой речи жестов, исторически, следовательно, не обусловленных бытием.
    Между тем ручной язык сам по себе есть стандартизированный позднейший вид линейной речи мирового обихода, уступивший место звуковой речи весьма поздно в борьбе — борьбе женской матриархальной организации; это женский язык, лишь постепенно загнанный в отдалённые районы в результате антагонизма говоривших на них противоборствующих сторон социально-экономических образований».

    Академик Н.Я. Марр (1864/65—1934) и его ученик И.А. Орбели в армянском монастыре Сурб Хач

    Академик Н.Я. Марр
    (1864/65—1934)
    и его ученик И.А. Орбели
    в армянском монастыре
    Сурб Хач

    Для доказательства Марр сослался на результаты этнографических экспедиций, открывших в среде некоторых народностей Кавказа бытование так называемой женской «ручной речи», употреблявшейся в связи со смертью мужа невесткой при общении со свекровью. Было выяснено, что такой обычай всё ещё существовал во времена Марра среди жителей десятка деревень, вне зависимости от конфессии и культурных традиций, населённых азербайджанцами, айсорами, греками, армянами, турками, грузинами.
    Схожие традиции были обнаружены среди жителей Персии и сирийских арабов. В нашумевшей в своё время монографии Леви-Брюля, вышедшей во Франции в 1931 г. и тогда же переведённой на русский язык и изданной с восторженным предисловием Марра, давалась сводка по большинству регионов мира, где сохранились разные формы «ручной речи» от Северной и Южной Америки и до Африки и Тихоокеанских островов. Этнографы, путешественники, лингвисты, колониальные администраторы собрали огромный материал, подтверждавший, что у многочисленных и очень разных «первобытных» народов ещё в ХIХ в. была в полном ходу ручная, жестовая речь, причём не только в «женской» форме, но и как полноценное средство общения, сохранявшая различные переходные формы от «ручной» к смешанной жестово-фонетической, а затем и к чисто фонетической, глубоко скрывающей в себе всё тот же древнейший жест.
    Обобщая, Леви-Брюль, пусть и осторожнее, но по сути так же, как и Марр, связал особенности общения с помощью «ручного языка» с особенностями мышления людей, использующих этот язык: «Говорить руками — это в известной мере буквально думать руками, — писал он. — Существенные признаки “ручных понятий” необходимо должны, следовательно, быть налицо и в звуковом выражении мысли. Главные способы выражения оказываются одинаковыми: оба языка, столь различные по своим знакам (один язык состоит из жестов, а другой — из членораздельных звуков), близки друг другу по строению и способу выражать предметы, действия, состояния. Следовательно, если словесный язык описывает и рисует во всех деталях положения, движения, расстояния, формы и очертания, то как раз потому, что эти же средства выражения употребляются и языком жестов».
    Леви-Брюль процитировал американского этнографа полковника Маллери, издавшего обширную монографию о языке жестов индейцев Северной Америки: «Можно было бы написать толстую грамматику языка жестов, — писал Маллери. — О богатстве этого языка можно судить хотя бы по тому факту, что индейцы двух разных племён, из которых каждый не понимает ни одного слова из звукового языка своего собеседника, могут полдня беседовать между собой, рассказывая друг другу всякие истории при помощи движений пальцев, головы, ног».
    Конечно, стадиальная концепция Марра гораздо глубже простой констатации фактов и их обобщения Леви-Брюлем, но для нас важнее то, что Сталин вряд ли знал и о книге Леви-Брюля и о других этнографических исследованиях ХIХ в. Отсюда его пренебрежительные замечания, основанные на бытовых наблюдениях о сугубо вспомогательной роли жеста и в отрицании самой возможности такого способа межчеловеческой коммуникации. Если до 1950 г. книга Леви-Брюля оценивалась пусть критически, но в целом очень высоко, то после развенчания яфетической теории Марра исследование Леви-Брюля было объявлено «расистским», а он сам — «прислужником империализма». Книга была переиздана только через шестьдесят три года.

    Борис ИЛИЗАРОВ,
    доктор исторических наук,
    ведущий научный сотрудник
    ИРИ РАН


    Другие фрагменты новой книги: «На каком языке Бог разговаривал с Адамом? Почётный академик Сталин за и против академика Марра» см.: «Новая и новейшая история», 2003. № 3, 4, 5; 2004. № 4.

    TopList