© Данная статья была опубликована в № 41/2004 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 41/2004
  • «Под рукой» самодержца

     

     

    «Под рукой» самодержца

    Правёж при Бироне
    А. Вестфален. 1912 г.

     

    Идея государства в России эпохи
    Средневековья и раннего Нового времени

    Продолжение. Начало см. № 39, 40/2004

    После восшествия на престол Екатерины II пытка как средство дознания была запрещена. Однако проследить за всеми следователями в стране было невозможно, и запрет нередко нарушался. Если Екатерина руководствовалась соображениями гуманизма, восходившими к идеям передовых европейских мыслителей, то сотням чиновников на местах понять, почему не следует применять пытки, было сложно. Запрет на пытку вовсе не исключал физического насилия над подследственным. Телесные наказания были отменены лишь для дворян, да и то только в екатерининское время. Представителей же всех остальных категорий населения пороть кнутом или плетьми отнюдь не возбранялось. Впрочем, насилие и разного рода физическое воздействие было вообще характерно для русской жизни того времени.
    Помимо пытки, для получения от подследственного необходимой информации использовались и иные способы, в частности угрозы и «увещевание». Под последним понимали беседу со священником, который, будучи фактически государственным служащим, приходил не столько для того, чтобы укрепить узника духом, сколько заставить во всем признаться. Что же касается угроз, то они могли носить самый разнообразный характер. Заключенному могли, например, перед допросом показать орудия пыток, которые могут быть применены и к его близким.
    Характерной особенностью сыска по политическим преступлениям было то, что, хотя внешне предусмотренные законодательством процессуальные процедуры соблюдались, на практике следователи не считали себя связанными какими-либо нормами и нередко их нарушали. Так, например, законодательство запрещало привлекать в качестве свидетелей по уголовным делам ближайших родственников обвиняемых, в частности их жен. Однако во время следствия по политическим делам это практиковалось, причем полученные показания использовались при вынесении приговора. Подобная практика была связана прежде всего с тем, что сам политический сыск находился вне общегосударственной судебной системы. Это отражалось и на вынесении приговора.
    Как правило, проект приговора по политическим делам готовился непосредственно следователями, являвшимися, таким образом, одновременно и судьями. Приговор утверждался государем. Зачастую авторы проекта предлагали варианты возможного наказания, из которых государь выбирал тот, который считал наиболее подходящим. Нередко приговор выносился еще до завершения следствия, причем отдельным участникам процесса в разное время. Царская воля была выше любого закона, и именно ею, собственной волей, и руководствовался прежде всего государь при вынесении приговора, а она, в свою очередь, зависела, естественно, от множества обстоятельств — настроения в момент подписания приговора, личного отношения государя к осужденному, политических обстоятельств и т.д.

     Допрос в Тайной канцелярии

    Допрос в Тайной канцелярии

    Впрочем, за XVIII век известно несколько случаев, когда по особо важным делам создавалось специальное судебное присутствие. Так было, например, в 1718 г., когда рассматривалось дело царевича Алексея Петровича, и в 1741 г. при рассмотрении дела А.П. Волынского. Участники таких судов были хорошо осведомлены об истинных обстоятельствах дела, но руководствовались высочайшей волей, справедливо опасаясь, что в противном случае их постигнет такая же участь. Однако основную массу дел, прошедших в XVIII в. через органы политического сыска, составляли не слишком значительные, рутинные, о которых далеко не всегда докладывалось государю, а приговоры по ним, если дела не предполагали смертной казни, выносились непосредственно начальниками этих ведомств. После того как в последней четверти XVIII в. в России была создана новая судебная система, Екатерина II попыталась передать рассмотрение политических дел в обычные уголовные суды. Своего рода экспериментом в этом отношении стало дело А.Н. Радищева в 1790 г. Судьям даже дали тайно ознакомиться с крамольной книгой писателя, дабы они имели представление о характере обвинения. Однако уже вскоре, когда началось дело Н.И. Новикова, стало очевидно, что передать его в обычный суд невозможно, поскольку во время следствия выявилось слишком много обстоятельств секретного характера, и в результате императрица сама вынесла приговор о заключении обвиняемого в крепость, тем самым вернувшись к обычной для XVIII в. практике.
    Для принятой в России рассматриваемого времени системы наказаний характерна их множественность. За одни и те же правонарушения преступников могли наказывать по-разному — от денежного штрафа до смертной казни, причем далеко не всегда сохранившиеся документы позволяют понять, почему в том или ином случае было принято то, а не другое решение. Вместе с тем один и тот же преступник приговаривался, как правило, к нескольким видам наказаний одновременно. Основные виды наказаний были определены Петром I в Воинском уставе 1716 г. К пяти основным видам наказаний (в зависимости от степени тяжести совершенного преступления) император отнес смертную казнь, два вида телесных наказаний (легкий и более жестокий) и два способа лишения чести. Под последним понималась политическая казнь, которую позднее, уже в XIX в., стали называть гражданской казнью и которая означала фактически исключение человека из общества, лишение всех гражданских прав. Самой легкой формой политической казни было увольнение военного со службы без жалованья, более основательной (для дворян) — преломление палачом шпаги над головой преступника. Но политической казни мог быть подвергнут и представитель любой другой социальной группы. В этом случае ему могли вырвать ноздри, высечь кнутом и сослать на вечную каторгу. Вместе с тем политическая казнь считалась альтернативой смертной казни и рассматривалась как милость, почему и осуществлялась, как правило, на фоне виселицы или непосредственно на эшафоте.
    На практике в России XVIII в. существовало не менее шести видов смертной казни: отсечением головы, колесованием, четвертованием, повешением, сожжением и посажением на кол. Военных преступников могли приговорить к расстрелу, а определенную категорию уголовных преступников (в основном женщин-мужеубийц) — к закапыванию живьем по шею в землю. К концу столетия сожжение, до этого применявшееся в основном к преступникам по духовным делам (еретикам, волшебникам, колдунам, ведьмам), а также посажение на кол постепенно выходят из употребления. Казни в России XVIII в., как и в предшествующее время (подобно, впрочем, и другим странам), были, как правило, публичными и собирали множество зрителей. Для людей той эпохи они были одним из излюбленных развлечений. Власть при этом стремилась превратить казнь в продолжительный театрализованный ритуал, надеясь устрашить возможных преступников.
    Наибольшее число мелких преступников, прошедших в XVIII в. через органы политического сыска, приговаривались, однако, не к смертной казни, а к вечной ссылке — в Сибирь или на каторгу. Однако предварительно человека били кнутом или плетьми, нередко вырывали ноздри, шельмовали, т.е. ставили на лице специальное клеймо (преимущественно в виде букв В, О и Р). Практиковалось и отрубание конечностей, пальцев рук или ног, вырывание языка. На протяжении XVIII столетия сфера применения смертной казни постепенно сужалась, а смертные приговоры выносились все реже, хотя надо иметь в виду, что нередко наказание кнутом или даже плетьми для физически слабого человека фактически тоже означало смертный приговор.
    Практически до конца XVIII столетия в России не существовало системы пенитенциарных учреждений, т.е. специально выстроенных тюрем, хотя разного рода помещения, используемые в качестве узилища, существовали практически в каждом населенном пункте. Однако, хотя зачастую заключенные кормились за собственный счет, а нередко их специально водили по улицам, чтобы они собирали милостыню, содержание в тюрьме после вынесения приговора государству было невыгодно, а потому и приговаривали к нему крайне редко — разве что особо опасных политических преступников. Самыми знаменитыми петербургскими тюрьмами для политзаключенных были в XVIII в. Петропавловская и Шлиссельбургская крепости. В последней, в частности, в течение многих лет содержали свергнутого в 1741 г. с престола императора Иоанна Антоновича. В качестве тюрем нередко использовали и отдаленные монастыри, куда ссылали провинившихся церковных иерархов, а иногда и знатных мирян, которым было назначено церковное покаяние. Так, знаменитая Салтычиха содержалась на хлебе и воде в специально для нее вырытой подземной тюрьме Ивановского монастыря в Москве. Достаточно часто практиковалось заключение человека в тюрьму или крепость под вымышленным именем или вовсе без имени, так что ни охрана, ни даже комендант крепости не знали, с кем имеют дело. Проходили годы, менялась власть, и, бывало, уже никто не помнил, за что именно узник был лишен свободы.

    Паспорт, выданный Московской канцелярией в 1742 г.

    Паспорт, выданный
    Московской канцелярией в 1742 г.

    Развитие идеи государственной безопасности нашло свое воплощение и в постепенном формировании понятия «государственной тайны», хотя юридического оформления оно не получило. С образованием в 1711 г. Правительствующего сената, на который были возложены функции высшего органа управления, постепенно стала очевидна необходимость особого контроля за прохождением документов, содержащих секретные сведения. С этой целью в 1724 г. в составе Канцелярии Сената была образована Секретная экспедиция. Согласно Генеральному регламенту 1720 г., каждый гражданский чиновник при поступлении на службу должен был принести присягу, в которой говорилось: «Когда же к службе и пользе его величества какое тайное дело или какое б оное ни было, которое приказано мне будет тайно содержать, и то содержать в совершенной тайне и никому не объявлять, кому о том ведати не надлежит и не будет повелено объявлять». Регламентация секретного делопроизводства продолжилась и далее. Так, в Наставлении губернаторам 1764 г. специально отмечалось, что «все секретныя как из Сената, так и из первых трех коллегий («первыми тремя коллегиями» считались коллегии Военная, Адмиралтейская и иностранных дел. — Авт.) сообщения посылаются для исполнения точно к губернатору на одно его имя», а для работы с этими документами при нем должны быть специальные чиновники.
    Очевидно, что преднамеренное нарушение присяги, выразившееся в разглашении государственной тайны, должно было быть жестоко наказано, однако подобные случаи в XVIII в. не отмечены. Например, иностранные послы постоянно контактировали с русскими вельможами и именно от них узнавали свежие политические новости, включая и события придворной жизни. В свою очередь, русские власти занимались перлюстрацией переписки иностранных дипломатов, стараясь перехватывать все их донесения за границу.
    Постепенно складывалось представление о том, что еще одной важной, с точки зрения государственной безопасности, сферой является печать. Формально вплоть до конца столетия иной цензуры, кроме духовной, т.е. цензуры Церкви, проверявшей выходившие издания на предмет соответствия православному канону, в России не было. Однако на практике случаи запрета издания тех или иных произведений и даже уничтожения уже отпечатанных тиражей имели место. При отсутствии официальной цензуры запрет на то или иное произведение мог быть наложен по инициативе какого-либо ведомства, должностного лица или самого императора. Показательна в этом отношении судьба историка академика Г.Ф. Миллера. Так, в 1748 г. цензурная правка откровенно идеологического характера была внесена в его «Историю Сибири», в 1749 г. после публичного осуждения сожгли тираж его сочинения о происхождении русского народа, в 1757 г. в редактировавшемся Миллером журнале «Ежемесячные сочинения» была запрещена для печати статья по истории школьного образования в России, а в 1761 г. в том же журнале прервали публикацию сочинения по истории Смутного времени. Цензурные преследования как результат частной инициативы имели место и в достаточно либеральное царствование Екатерины II. Так, в 1785 г. московский главнокомандующий граф Я.А. Брюс запретил постановку в Первопрестольной пьесы Н.П. Николева «Сорена и Замира» на том основании, что ее пафос был направлен против тирании, и в этом усмотрели намек на самодержавие. Императрица, однако, отменила запрет, сочтя, что к ней это не имеет отношения.
    Вместе с тем на протяжении большей части XVIII в. власть и литература находились скорее в союзе, нежели в оппозиции друг к другу, и государство стремилось использовать печать для своих целей. И лишь в конце столетия после революционных потрясений в Европе власть впервые осознала, что печатное слово может представлять угрозу государственной безопасности, что отразилось, в частности, на судьбе А.Н. Радищева, которого Екатерина II сочла преступником даже более опасным, чем Пугачев. В 1793 г. императрица повелела сжечь тираж журнала «Российский театр» с пьесой Я.Б. Княжнина «Вадим Новгородский»; примерно в это же время была закрыта частная типография И.Г. Рахманинова и уничтожен тираж отпечатанного им собрания сочинений Вольтера.
    Достаточно свободным был и ввоз в Россию иностранных книг и газет. Правда, отдельные издания к ввозу в страну запрещались, как было, например, с мемуарами К.К. Рюльера, описывавшими государственный переворот 1762 г. Практически полный запрет на ввоз в Россию иностранных книг был наложен уже в самом конце века Павлом I, видевшим в них угрозу проникновения в страну революционной «заразы». В императорском указе с характерным названием «Об устроении цензуры при всех портах, о непропуске без позволения оной привозимых книг и о наказании за непредставление цензорам получаемых газет или иных периодических сочинений и за пропуск вредных книг» давалось развернутое обоснование подобной строгости: «Правительство ныне во Франции существующее, желая распространить безбожныя свои правила во все устроенныя государства, ищет развратить спокойных обывателей оных сочинениями, наполненными зловредными умствованиями, стараясь те сочинения разными образами разсеивать в общества, наполняя даже оными и газеты свои».
    В XVIII в. правительство столкнулось и с еще одной новой и имевшей непосредственное отношение к государственной безопасности проблемой — массовым проникновением на территорию России иностранцев. В предшествующий период в страну приезжали лишь иностранные купцы, которых, за редким исключением, не пускали далее Архангельска или Астрахани, а также посольства иностранных государей, которые сопровождали от границы до Москвы и обратно, и военные наемники, служившие в основном на виду у властей. В Москве для иностранцев была выстроена специальная Немецкая слобода, где они жили под неусыпным контролем. Теперь по призыву Петра I в страну хлынул мощный поток людей самых разных специальностей, которые поселялись во всех ее уголках. Екатерина II, поставившая задачу освоения Поволжья, Новороссии и Крыма, специально пригласила приехать в Россию иностранных колонистов. Также гораздо больше русских людей стали выезжать за границу — на учебу или по делам службы. Для контроля за передвижением иностранцев, их жизнью и деятельностью в России создавались особые ведомства. Каждый приехавший должен был получить на границе специальные проездные документы, с которыми затем являлся в соответствующее учреждение в Петербурге, где получал разрешение на проживание. Сенатский указ 1719 г. предписывал всех приезжавших в Петербург иностранцев регистрировать в Канцелярии полицмейстерских дел и в зависимости от цели приезда определять в ведение одной из коллегий. Для выезда из России иностранец должен был получить «абшит» с государственной печатью. Указ 1763 г. предписывал всякому петербуржцу, у кого в доме остановился приезжий, под угрозой ссылки на галеры немедленно доносить об этом в Главную полицмейстерскую канцелярию. Регистрироваться там надлежало и всем отъезжающим из города. Известны случаи высылки из России как иностранцев, совершивших уголовные преступления, так и тех, чье пребывание в стране было сочтено нежелательным по политическим соображениям. Так было, например, в 1744 г. с французским дипломатом маркизом Шетарди, уличенным в том, что в своих письмах в Париж он оскорбительно отзывался об императрице Елизавете Петровне. Время от времени власти налагали запрет на въезд в Россию представителей определенных стран. Так, в 1798 г. Павел I закрыл границу страны для шведов и запретил набирать иностранцев в русскую армию. Был ограничен и выезд из России, а учащимся за границей русским было велено в течение двух месяцев вернуться на родину. Неподчинившимся указ грозил конфискацией имений. Между тем к этому времени был хорошо известен и феномен «невозвращенства». Так, еще в начале XVII в. отказались вернуться в Россию несколько молодых людей, отправленных на учебу в Англию царем Борисом Годуновым, один из которых даже стал впоследствии англиканским пастором. При Павле фактически невозвращенцем стал российский посол в Лондоне граф С.Р. Воронцов, смещенный императором со своего поста и из-за границы участвовавший в заговоре против него.

    Городские стражи ночью в Петербурге в конце XVIII в. С гравюры Аткинсона


    Городские стражи ночью
    в Петербурге в конце XVIII в.

    С гравюры Аткинсона

    Контролю за жизнью и передвижениями иностранцев и собственных подданных служила паспортная система, в соответствии с которой всякий человек, покидавший место постоянного жительства, должен был получить от властей паспорт с указанием куда, зачем и насколько он едет. Изначально эта мера была направлена прежде всего на контроль за налогоплательщиками, но, охватив все категории населения, она стала и мерой обспечения государственной безопасности. С другой стороны, как уже сказано, на протяжении всего XVIII в. правительство пыталось решить проблему освоения обширных территорий Поволжья, Сибири и Новоросии, поощряя приезд колонистов из-за рубежа. В 1764 г. был издан манифест, призывавший в Россию иностранных колонистов, и создано специальное ведомство — Канцелярия опекунства иностранных. Властям Новороссии было велено пускать на свою территорию любых лиц, желающих там поселиться, не спрашивая у них документов и вне зависимости от веры и национальности. С началом в декабре 1768 г. русско-турецкой войны был издан манифест, согласно которому дозволение селиться на территории России предоставлялось всем беженцам и военнопленным.
    Серьезную опасность, по мнению властей, представляли собой и распространители разного рода слухов. Надо при этом иметь в виду, что при отсутствии средств массовой информации сведения обо всех важнейших политических событиях, происходивших в Петербурге, распространялись по стране главным образом путем рассылки в местные учреждения копий царских и сенатских указов. Однако понятно, что этого было далеко не достаточно и в значительной мере информация о столичных новостях доходила до населения именно посредством слухов. Вполне естественно, что больше всего таких слухов начинало гулять по стране, когда в Петербурге происходили действительно важные события. Нередко это вело к подрыву политической стабильности и создавало реальную угрозу безопасности. Так, например, после издания в 1762 г. Петром III Манифеста о вольности дворянства по России с быстротой молнии стали распространяться слухи о том, что император якобы намеревался освободить и крестьян. Это привело к массовым крестьянским волнениям и побегам. Много слухов порождали и обстоятельства личной жизни государей. Екатерина II в 1763 г. даже вынуждена была издать специальный «Указ о не болтании лишнего», в котором императрица с гневом обрушивалась на «развращенных нравов и мыслей» людей, осмеливающихся судить о «делах до них не принадлежащих». Государыня предупреждала, что «таковыя непристойныя умствования подвержены предосуждениям и опасностям». Позднее этот указ неоднократно возобновлялся.
    Еще одним представлявшим угрозу безопасности страны явлением было распространение по стране подложных царских указов. В 1764 г. именным указом было объявлено: «Примечено, что простой народ… нередко обманываем бывал списками ложных от имени Ея Императорскаго Величества и от Сената указов, каковые вымышляются и составляются единственно от злых людей для приведения онаго в неизвестность и смущение». Отныне верить надлежало только указам, отпечатанным типографским способом, официально «прибиваемым» в специальных местах и зачитываемым в церквях. Подобная система информирования населения была достаточно действенной, однако это не предотвратило, например, широкого распространения пугачевских манифестов и указов, казавшихся вполне правдоподобными тысячам людей.
    Поскольку православная церковь рассматривалась, как один из столпов государства, всякие покушения на нее и на веру, как и прежде, воспринимались как государственные преступления. Законодательство регламентировало поведение человека в помещении церкви, категорически запрещало переход из православия в иную веру. Соответственно запрещена была и любая религиозная пропаганда, кроме той, что исходила от православной церкви. Подобная ситуация сохранялась и во второй половине столетия, когда в целом проводившаяся политика отличалась веротерпимостью. Рассматривая институт церкви в качестве инструмента управления страной, государство активно использовало его для выяснения умонастроений подданных. Согласно законодательству, каждый житель страны должен был не реже одного раза в год побывать на исповеди. Нехождение к исповеди было поводом усомниться в благонадежности подданного. При этом указом Синода 1723 г. священников обязали доносить властям, если на исповеди они узнали от своих прихожан о чем-либо, представлявшем угрозу государственной безопасности.
    Во второй половине XVIII в. с претензией на создание альтернативной идеологии, но уже такой, носителями которой стали представители элиты, выступило масонство. Исходящая от него угроза была осознана властью далеко не сразу, и лишь уже в 1770-е гг., когда в развитии масонства в России произошел перелом и оно все больше стало приобретать религиозно-мистический характер, Екатерина II стала обличать масонов, как обманщиков, прельщающих слабых духом людей несбыточными и опасными мечтаниями. Императрица почувствовала, что в новой идеологии, претендующей на роль мировоззрения, она сама уже становится лишней, не нужной. Тогда-то и развернулась борьба с масонами, несколькими десятилетиями позже, уже в XIX в., закончившаяся полным запрещением деятельности в России масонских лож.
    Рассматривая историю идей государственной безопасности в России XVIII в., следует иметь в виду, что в это время в стране еще не было каких-либо образований и организаций внегосударственного характера. Первой общественной организацией считается созданное в 1765 г. Вольное экономическое общество. Но и его деятельность строго контролировалась и направлялась государством. Государственным учреждением была и Императорская Петербургская Академия наук. Ее члены считались государственными служащими, им присваивались классные чины в соответствии с Табелью о рангах, и они получали соответствующее жалованье. Научная деятельность академиков, все их контакты с зарубежными коллегами, как и все ими написанное, находилось под жестким контролем. Известно, например, что, когда в перехваченном письме выдающегося французского астронома Ж. Делиля к академику Миллеру был обнаружен всего лишь намек на критику царивших в академии порядков, последний был подвергнут обыску, штрафу и временному понижению в должности. При этом обыск проводили коллеги Миллера по академии — М.В. Ломоносов и В.К. Тредиаковский.
    Другой опасностью, грозившей обернуться национальным бедствием, были эпидемии, нередко приводившие к гибели сотен тысяч людей. Хотя в XVIII в. уже были известны способы установления карантинов против распространения болезней, лечить большинство инфекционных заболеваний не умели. В случаях массовых эпидемий это могло стать причиной народных волнений, как это имело место во время эпидемии чумы в Москве в 1771 г. При Екатерине II в России стали впервые прививать оспу, причем императрица испытала новое средство сперва на себе и наследнике, а уж затем оно стало распространяться в других слоях населения. В «Учреждении о губерниях» 1775 г. было специально оговорено, что больницы в городах следует строить вниз по течению реки, за городом, дабы через воду не заражать других жителей. Однако профессиональных врачей в России этого времени было еще немного, и регулярной медицинской помощи подавляющая часть населения не получала.

    * * *

    Рассматривая в целом эволюцию идей и понятий, связанных с государственной безопасностью в России эпохи Средневековья и раннего Нового времени, нетрудно заметить, что этот процесс шел в тесной взаимосвязи с изменениями представлений о государстве и власти. По мере усложнения этих понятий, а также по мере того, как жизнь общества становилась сложнее и разнообразнее, эти идеи и понятия также менялись в сторону уточнения, наполнения новым содержанием, охвата все новых сфер общественной и государственной жизни. При этом, в силу неразделенности государства и общества в России этого времени, в силу специфики институтов власти, основной тенденцией реализации представлений о государственной безопасности стало стремление власти к установлению тотального контроля за жизнью подданных, опирающегося на репрессивный аппарат, приобретавший в системе власти все более гипертрофированный характер.

    Александр КАМЕНСКИЙ,
    доктор исторических наук,
    профессор РГГУ

     

    TopList