© Данная статья была опубликована в № 36/2004 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 36/2004
  • Руки из карманов

     

    Руки из карманов

    Рубрику ведет
    Анатолий БЕРШТЕЙН

    Я был в Мавзолее Ленина один раз в жизни. В начале 1970-х, когда проходил практику от института в Государственном историческом музее. Нас, группу студентов, повели на Красную площадь и встроили «по блату» куда-то в начало очереди. Честное слово, ничего не помню: что там было внутри, как выглядел вождь и какие эмоции я по этому поводу испытывал. Но одно сильное впечатление сохранилось — охранник, смотревший не в глаза, а почему-то на руки.
    И вот совсем недавно мои немецкие знакомые гуляли по Красной площади и решили показать своей десятилетней дочке Мавзолей. Отстояли небольшую очередь. Зашли. Стали спускаться по лестнице вниз. Один из охранников, мимо которого они проходили, посмотрев на девочку, сделал характерное движение, несколько раз проведя руками снизу вверх. Девочка не поняла. Тогда он выразительно указал глазами на ее руки и похлопал себя по карманам. Родители попросили девочку вынуть руки из карманов курточки.
    — Нет, почему он это сделал, я не понимаю, — неподдельно возмущалась девочка после того, как вышли из Мавзолея.
    — Ну, такой там порядок.
    — Нет. Я не понимаю: почему я не могу держать руки там, где хочу. Это мое дело.
    — Что поделать — такие у них правила.
    — Нет, как он мог сделать мне замечание, когда я с родителями, — не могла успокоиться девочка.
    Последняя фраза напомнила мне другую ситуацию. Это было уже в Германии. С теми же знакомыми, но уже с их четырнадцатилетним сыном, мы поехали в лагерь Берген-Бельзен — один из концентрационных лагерей в Нижней Саксонии, где во время войны погибло более ста тысяч заключенных.
    Народу собралось достаточно много. Присутствовали, как всегда — руководство местной еврейской общины, делегация из Израиля, немецкие солдаты и кто-то из германского правительства. На автобусах из хаймов (лагерей для переселенцев) привезли советских евреев, недавно эмигрировавших в ФРГ. Их было, наверное, около сотни человек. Много детей. Для большинства присутствие здесь было необходимостью засвидетельствовать лояльность местной администрации и возможностью пообщаться: встретить знакомых, узнать новости, наладить контакты.
    Началась церемония. К микрофону по очереди выходили ораторы и на немецком и иврите что-то проникновенно говорили. Солдаты возлагали цветы. Раввин читал поминальную молитву. Кантор пел. Во время всей процедуры у скорбного монумента стоял пожилой человек в лагерной робе с израильским флагом.
    Я внимательно, хотя мало что понимая, слушал выступавших. Сделал несколько снимков. Не без интереса наблюдал за своими попутчиками. Впрочем, ничего интересного не было: они спокойно, приличествуя моменту, отстояли всю процедуру.
    «Наши» евреи потихоньку, сделав несколько шагов назад и образовавшись в маленькие группки, переговаривались между собой. Только одна небольшая стайка подростков привлекла мое внимание. Лет по двенадцать-четырнадцать, в основном девочки и пара мальчиков, они весело и шумно резвились. Все это очень напоминало отбившихся от пионервожатого пионеров, воспользовавшихся случаем, чтобы поозорничать. Было неприятно.
    Несколько раз я аккуратно поглядывал в их сторону. Но никто не перехватил мой, без сомнения укоризненный, взгляд. Вскоре я обнаружил, что был единственным человеком, проявлявшим какое-то видимое беспокойство по поводу их поведения. Чтобы не стать к тому же единственным, сделавшим им замечание (а так подмывало...), я отошел подальше, в сторонку. Затем неторопливо обошел всю территорию мемориала, посмотрел в музее документальный фильм на английском, купил памятку на русском и пошел к машине.
    На обратной дороге разговорились. Папа Давида (так звали мальчика) спросил меня о впечатлениях. Я ответил, что все очень напоминало подобное в России. С тем лишь маленьким отличием, что у нас давно бы осадили не в меру и не к месту развеселившихся подростков, раздражавших своим бесцеремонным поведением.
    «А кто же мог сделать им замечание?» — искренне удивился Давид. «Наверное, я первый бы и сделал», — так же искренне объяснил я. «А какое вы имели бы право?! — еще более удивился и, пожалуй, даже возмутился мальчик. — Вы же не полицейский!» Пришла моя очередь удивляться: «Но ведь они вели себя бесспорно неприлично и мешали другим». — «В этом случае есть ответственные за порядок и, если потребуется, они должны вмешаться», — выступил на стороне сына отец. «Или родители», — добавил мальчик. «А если они очень мешали, — не унимался Давид, — можно было отойти в сторону». — «Я так и сделал», — подтвердил я.
    В машине наступила пауза. Мы практически молчали до конца пути.
    Эпизод запомнился. В Москве рассказал о нем друзьям. Спросил, как бы поступили. Ответ: здесь — сделали бы замечание, там — промолчали. И я — там — промолчал...
    Много раз потом, по разным поводам, я возвращался к этой истории. Меня не волновала философия: что важнее — свобода или порядок, справедливость или традиция, индивидуализм или коллективная ответственность. Меня занимал психологический аспект ситуации: почему я хотел (хочу) сделать им замечание и имеет ли это какой-либо педагогический смысл? На первую часть вопроса ответить легко: потому что я — учитель, значит — по привычке; потому что они мне действительно мешали, а я недостаточно к этому терпим. А вот со второй частью — посложнее. Наверное, никто не знает — есть смысл или нет. И зависит все от многих и разных обстоятельств. В том числе и от формы замечания. И никакие, кстати, права личности я не нарушал. Только общепринятые нормы. Если бы я попросил их разговаривать потише или отойти подальше, они могли меня и не послушать. Их право. Но также и мое — сказать, что хочется. И пострадала бы лишь моя репутация в глазах Давида и его семьи. Жалко, конечно... Но и шанс, — что кто-нибудь из шумных подростков в следующий раз, может быть, вспомнит, что кроме свободы смеяться на кладбище есть еще нормы поведения, — также упустить жалко.
    Это всегда трудно, когда сталкиваются взаимоисключающие правила, которые иногда невозможно квалифицировать по приоритетам. Общественная мораль или нравственная ответственность личности, демократическая норма или вековая традиция. (Робот из рассказа Айзека Азимова, которому давали взаимоисключающие, но абсолютно важные для него команды, «сошел с ума».) Но человек делает свой выбор. Каждый раз, руководствуясь то общественными принципами, то личными убеждениями, а то здравым смыслом, интуицией или эмоциями.
    При этом всегда чем-то жертвуя: в данном случае, репутацией умного человека, что, как мне кажется, и не такая великая жертва.
    ...Прошел год с момента, как мои немецкие знакомые побывали в Мавзолее. И вот они снова приехали в Москву. Но уже одни. Без детей.
    — А где же дочка, почему не приехала. Не понравилось? — спросил я.
    — Даже не знаем... Мы ее звали, а она ни в какую. «Не хочу», — и все. Так и не уговорили.

    TopList