© Данная статья была опубликована в № 26/2004 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 26/2004
  • Лицо раскола

     

     

    Лицо раскола

    Боярыня Морозова:
    историческая реальность
    и портрет В.И. Сурикова

    Часто так получается, что знаменитые люди, попав на историческое полотно, теряют свои реальные черты и превращаются в мифологемы, в некие цельные образы, созданные фантазией художника и встающие перед глазами при каждом упоминании о них. Кто не знает боярыню Морозову? Ее знают все и в то же время знают совсем немного про Феодосью Прокопьевну Морозову, реальную женщину, известную последовательницу старообрядчества.
    Давайте попытаемся представить, какой же она была на самом деле.

     

    Дидактический материал к урокам на тему «Царь Алексей Михайлович,
    церковные реформы». 7-й класс.

    Василий Иванович Суриков создал свою знаменитую картину «Боярыня Морозова» в 1887 г. Как известно, это была не первая его работа на историческую тему, которая увлекла Сурикова еще в студенческие годы. До «Боярыни Морозовой» были написаны «Княжий суд» (1874), «Утро стрелецкой казни» (1881), «Меншиков в Берёзове» (1883). Однако выбор сюжета произошел задолго до окончания картины, первый эскиз художник сделал еще в 1881 г. Замысел «Боярыни…» был, конечно же, неслучаен. В нем, как и ранее, художник обратился к самому бурному, конфликтному, «переходному» времени в русской истории — XVII—XVIII вв., излюбленному времени Сурикова. Кроме того, как известно, идея картины возникла у мастера чисто интуитивно — при виде вороны на снегу... Так же интуитивно появился у художника замысел и «Меншикова в Берёзове» — летом 1878 г. в долгие дождливые дни в низкой деревенской избушке. Очевидно, бродящим в душе художника образам нужен был лишь слабый толчок, чтобы замысел воплотился перед его глазами: «Сразу всю картину увидел».
    И недаром события картины, происходящие в Москве, воплощены так живо, ярко, выпукло. Василий Иванович рассказывал Максимилиану Волошину, что творческий огонь, загоревшийся в его душе в казацком сибирском детстве, он с трудом сохранил в сыром и казенном Петербурге, а Москва спасла его — после переезда в древнюю столицу «старые дрожжи, как Толстой говорил, поднялись».
    Вопрос об исторической достоверности полотен Сурикова ставился неоднократно. Если попытаться проследить, насколько достоверно отразил художник историческое событие в целом: обстановку того времени, детали быта, костюмы и т.п., — то можно увидеть немало неточностей и ошибок. Однако при этом исторически выверенных деталей будет несравненно больше, поскольку Суриков любил и знал народный быт, сохранивший к его времени древнерусскую традицию почти без изменений. Но ведь историческое полотно живо не одними историческими деталями, а чем-то большим...
    Другой путь анализа исторической достоверности предложил историк литературы A.M. Панченко. В своей статье, посвященной биографической книге «Повести о боярыне Морозовой», он утверждал, что картина Сурикова создана под непосредственным влиянием этого произведения. Дело в том, что в том же 1887 г., когда была выставлена картина Сурикова, впервые была опубликована документальная биография боярыни Морозовой, «новомученицы» за веру, написанная очевидцем вскоре после ее гибели. По Панченко, Суриков оказался под глубоким эмоциональным воздействием «Повести о боярыне Морозовой», раскрывавшей в живейших подробностях последние годы жизни Феодосьи Прокопьевны, начиная с ее знакомства с протопопом Аввакумом в 1664 г.: ее приверженность старообрядчеству, тайный постриг в монашество под именем Феодоры — и заканчивая арестом в 1671 г., заточением и смертью от голода в земляной тюрьме Боровска в ночь с 1 на 2 ноября 1675 г. Творческая натура художника зажглась от сильной, горящей огнем веры личности опальной боярыни, потрясшей своим терпением, стойкостью всю Россию.
    Как показывает академик A.M. Панченко, сам сюжет картины Суриков мог найти в тексте «Повести…», описывающей, как при аресте боярыню заковали в цепи и провезли в санях мимо Чудова монастыря и царского дворца, на переходах которого мог находиться сам Алексей Михайлович, наказавший непокорную «раскольницу». Именно для царя, подозревая, что он видит ее, Феодосья Прокопьевна, обратив свой взор в сторону царских окон, подняла руку в старообрядческом двуперстном крестном знамении — «ясно изобразивши сложение перст, высоце вознося, крестом ся часто ограждаше...». Из «Повести…» же мог почерпнуть художник и сведения о цепях, наложенных на шею Морозовой: «возложили чепь на вью», «железы тяжкими обложена». В рассказе об аресте и провозе боярыни в Новодевичий монастырь говорилось также и о дровнях, которые, как известно, на картине «едут». Показанные на переднем плане калеки и нищие были, по свидетельству жизнеописания Морозовой, постоянными жителями в ее доме, как и беглые монахини-раскольницы, юродивые, странники. Единственную деталь страшной сцены опустил художник. Как заметил A.M. Панченко, «одну деталь он изменил: железное «огорлие», ошейник, надетый на боярыню, цепью прикреплялся к «стулу» — тяжелому обрубку дерева, которого нет на картине». Повесть же особо говорит о страдании боярыни не только от цепей, но и от «стула» — «неудобством стула томима...». Это неудобство, по-видимому, заключалось в том, что цепь была слишком коротка и заставляла Морозову сидеть в неудобном наклоненном положении над деревянным обрубком. A.M. Панченко считал, что «художник, видимо, здесь решил не отступать от обыкновений своего времени», так как «люди XIX в. знали кандалы иного устройства», поэтому он и не изобразил «стул» на дровнях.
    Обаяние версии академика Панченко столь велико, что не сразу вспоминаешь о словах самого художника, прямо указывающих на то, что он не читал «Повесть о боярыне Морозовой» и даже не знал о ее существовании. Для Сурикова единственным источником сведений о Морозовой было свидетельство протопопа Аввакума: «Персты рук твоих тонкостны, а очи твои молниеносны. Кидаешься ты на врагов, как лев…». Это протопоп Аввакум сказал про Морозову, и больше про нее ничего нет. Здесь художник процитировал слова из письма протопопа Аввакума, опубликованного в 1865 г. замечательным ученым Н.С. Тихонравовым в качестве приложения к его статье «Боярыня Морозова. Эпизод из истории русского раскола». Видимо, именно эта статья, а не непосредственно «Повесть о боярыне Морозовой» оказала на Сурикова сильное влияние, возможно, благодаря яркому языку и силе убеждения, каковыми обладают все работы Тихонравова.

    Боярыня Морозова. В.И. Суриков
    Боярыня Морозова. В.И. Суриков

    Однако при ближайшем рассмотрении сам образ боярыни Феодосьи Прокопьевны Морозовой на картине получился в чем-то далек от исторического прототипа. В реальной жизни вдова боярина Глеба Ивановича Морозова, родного брата всесильного дядьки царя Алексея Михайловича (женившегося на ней вторым браком, когда ему было уже за 50 лет, а ей, в девичестве Соковниной, — 17), Феодосья Прокопьевна представляла собой весьма противоречивую личность. С одной стороны, это была кроткая, нищелюбивая, страдающая душа, сочувствующая чужому горю беспредельно, буквально растворяющаяся в любви к ближним и особенно глубоко любившая своего единственного сына Ивана Глебовича. В своих письмах к протопопу Аввакуму, бывшему ее духовным отцом, Феодосья Прокопьевна постоянно беспокоится о судьбе сына. В одном из писем она говорит о том, какую бы жену она желала для сына, раскрывая тем самым свой взгляд на идеал женщины: «...чтоб дал супружницу ему благочестиву и нищелюбиву и странноприимицу...». Именно такой — живущей по христианским заповедям, постоянно помогающей нищим, принимающей в своем доме странников и калек — и была сама боярыня. Занимая чрезвычайно высокое положение при дворе, будучи одной из самых богатых женщин России того времени, она не кичилась ни честью, ни богатством. Она знала, что знатность — «порода» — не гарантируют прекрасных душевных качеств. Советуясь с Аввакумом по поводу невесты для сына, она писала: «Где мне взять — из добрыя ли породы, или из обышныя. Которыя породою полутче, те похуже, а те девицы лутче, которыя породою похуже...». Эти переживания о невестке (несостоявшейся — сын Иван вскоре после ареста матери заболел и умер) выдают в Морозовой женщину, ценящую супружескую жизнь, семью, желающую вести жизнь тихую и простую. С другой стороны, у этой сильной женщины были и слабости: об этом говорят ее взаимоотношения с юродивым Феодором, жившим в доме Морозовой и введшем ее в соблазн, на который намекает в одном из писем протопоп Аввакум: «Да еще надежа моя, упование мое, Пресвятая Богородица заступила ... союз той злой расторгла и разлучила вас, окаянных … поганую вашу любовь разорвала...».
    Несмотря на физическую хрупкость, Феодосья Прокопьевна была сильной духом личностью. Два ее брата и сестра последовали за ней в раскол, безоговорочно признавая ее авторитет в вопросах веры. Братья были высланы из Москвы на дальние воеводства, и один из них оказался во главе стрелецкого старообрядческого заговора Цыклера—Соковнина против Петра I в 1697 г. Сестра — княгиня Евдокия Урусова — последовала за Морозовой до конца, претерпела все муки пыток, заточения и скончалась от голодной смерти. Именно после кончины младшей сестры начала угасать и Феодосья Прокопьевна, любившая ее столь же сильно, как и своего сына. Таким образом, Феодосья была духовным лидером всей семьи Соковниных, а после своего тайного пострижения в монашество в 1670 г. ее духовный авторитет возрос еще больше, ведь она перешла в ангельский чин.
    Следует отметить, что на долю боярыни выпало 10 лет жизни матерой вдовы, т.е. вдовы, имеющей сына и выполняющей функции главы семьи. Матерые вдовы обладали в средневековой Руси, по наблюдениям И.Е. Забелина, гораздо большей свободой, чем остальные женщины. Они брали на себя ответственность за ведение хозяйства (сохранить которое они обязаны были до совершеннолетия сыновей), обладали большими юридическими правами, широкими полномочиями в доме, заменяя главу семьи. Морозова, оказавшаяся вдовой в 30 лет, превратила свой дом в убежище для изгнанных староверов, больных, нищих, юродивых, сирот и т.д. При этом она не растратила богатств семьи, а сберегала их для подрастающего сына, единственного наследника Морозовых. Богатства этой семьи и приближенность рода к царице Марии Милославской ставили Морозову в привилегированное положение при дворе. Материальная свобода подпитывала независимый дух личности Морозовой, готовила ее исподволь к противостоянию царю в вопросах веры. Уступи боярыня Алексею Михайловичу, прими «Никоновы новины» или хотя бы сделай вид, что приняла, уступила, смирилась, — ее судьба была бы совершенно иной. Царь неоднократно посылал к ней уговорщиков, то бивших на сословную честь, то умолявших ее подумать о сыне... Но характер этой сильной женщины и время, позволившее ей почувствовать и показать себя личностью, привели Феодосью Прокопьевну к славе мученицы, царевой победительницы — на поклон к ней съезжалась вся Москва. Именно поэтому царь приказал услать Морозову подальше от столицы, от всеобщего поклонения и сочувствия.
    Особую роль в судьбе боярыни сыграл знаменитый своим упорством в отстаивании старой веры протопоп Аввакум. Ее воля укреплялась постоянными поощрениями со стороны духовного отца, страдающего за старую веру не пассивно и молча, а противостоящего активно и патриарху Никону, и царю Алексею Михайловичу. Своими письмами из земляной тюрьмы в Пустозерске Аввакум призывал Морозову взойти от земного боярства в «боярство небесное», отречься от мира и богатства, прекратить «медок попивать»... Да и бранил ее по своему обыкновению: «Уж мне баба указывает, как мне пасти Христово стадо! Сама вся в грязи, а иных очищает; сама слепа, а зрячим путь указывает! Образумься! Ведь ты не ведаешь, что клусишь!» Пример Аввакума, не идущего на компромисс с властью, предпочитающего Царствие Небесное и мученическую смерть, оказал огромное воздействие на Феодосью Прокопьевну, но не сделал ее «Аввакумом в юбке». А между тем у боярыни Морозовой на картине Сурикова мы видим именно «аввакумовское» лицо...
    В жизни боярыня Морозова отличалась «веселообразным», по выражению Аввакума, лицом, слыла красавицей. Но такое лицо никак не могло подойти Сурикову. Написав сначала толпу, насыщенную яркими типами и индивидуальностями, он приступил к поиску главной героини. Сначала он «видел» в образе боярыни Морозовой одну из своих теток — Авдотью Васильевну, но, по словам художника, «...как ни напишу ее лицо — толпа бьет. Очень трудно ее лицо было найти. Ведь сколько времени я его искал. Все лицо мелко было. В толпе терялось». В своих работах Василий Иванович всегда «шел от холста», поступил так он и на сей раз. Однажды старообрядцы, выселенные на Преображенское кладбище, привели к нему приехавшую с Урала начетчицу: «Я с нее написал этюд в садике, в два часа. И как вставил ее в картину — она всех победила...». Вот так и появилось «аввакумовское» лицо у боярыни Морозовой, лицо жесткое, даже фанатичное, не лицо реальной женщины, а страшный лик раскола. И в этом-то и кроется та глубинная историческая достоверность, которая поражает в картине.
    Церковный раскол стал трагедией России, его причины глубоки и многогранны. Можно сказать, что средневековое сознание пришло в столкновение с рационализмом Нового времени, что старообрядцы догматизировали обряд, что реформы Никона (когда в обряды Русской православной церкви были внесены изменения по греческому образцу) проводились без учета особенностей сознания народа... Старообрядцы считали, что, отказавшись от двуперстного крестного знамения, 12 земных поклонов в молитве Ефрема Сирина, сугубой (двойной) аллилуйи (ее заменили на тройную) и тому подобных элементов христианского вероучения, они предадут свою веру, откажутся от нее, отдадут на поругание. За единый «аз», добавленный или убавленный в богослужебных текстах, Аввакум был готов умереть, и это были не просто слова... Трагедия раскола крылась и в фанатизме сторонников прежней (старой) веры и в нежелании патриарха Никона и царя Алексея Михайловича пойти на уступки народному «невежеству». Конфликт власти и народа — вот внутренний стержень церковного раскола, глубоко прочувствованный и ярко отраженный Суриковым в знаменитой картине.
    Чувство истории было присуще художнику, истоки этого он видел в своем детстве, проведенном в Сибири, давшей Сурикову и силу, и здоровье, и практический, трезвый взгляд на мир. Именно там он ощутил любовь к народу, к этой самой «толпе», которая живет в его полотнах и позволяет почувствовать дух народа, дух истории.
    Картину «Боярыня Морозова» правомерно считают вершиной творчества художника. Однако в 1887 г. она была по-разному воспринята критикой и публикой. Кое-кто увидел в ней защиту старообрядчества, появились статьи в прессе, и художнику пришлось доказывать, что он не разделяет взглядов старообрядцев (точно так же после картины «Утро стрелецкой казни» Сурикову пришлось письменно подтверждать, что он не происходит из среды высланных в Сибирь стрельцов). Столь сильна была историческая правда картины, показывающей трагедию церковного раскола, который привел к гибели тысяч старообрядцев, замученных, казненных, добровольно сгоревших в массовых «гарях» — самосожжениях, охвативших всю страну. Картина разоблачала светскую и церковную власть, подавлявшую свободу личности, свободу вероисповедания. Василий Иванович Суриков душою прозрел эту правду. Точно так же он «угадал» (по словам самого художника) и картину встречи Ермака и Кучума в работе «Покорение Сибири Ермаком». Когда впоследствии Суриков прочитал в Кунгурской летописи описание этой встречи, то поразился самому себе: «А я ведь летописи и не читал. Она сама мне так представилась: две стихии встречаются».
    Не будучи историком, для которого исторический факт превыше всего, и будучи художником (по замечанию Сурикова, «суть-то исторической картины — угадывание»), великий мастер сумел передать дух эпохи столь верно и с такой силой, какой ни до него, ни после, по мнению многих специалистов, не достигала русская историческая живопись.

    Людмила ЧЕРНАЯ,
    кандидат исторических наук,
    доцент МГХИ им. В.И. Сурикова

    TopList