© Данная статья была опубликована в № 38/2002 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 38/2002
  • Современные российские учебники истории: многоликая истина или очередная национальная идея

    учебные книги: обзор

    Владимир БЕРЕЛОВИЧ

    Современные российские учебники истории:
    многоликая истина или очередная национальная идея?

    Владимир Берелович — историк, профессор Парижской высшей школы исследований по социальным наукам и Женевского университета (Швейцария).
    Автор выражает сердечную благодарность своим коллегам Константину Боленко, Геннадию Бордюгову, Александру Чубаряну и Александру Ушакову за то неоценимое содействие, которое они ему оказывали — без оглядки на собственную занятость, — информируя о некоторых публикациях и других данных, использованных при написании этой статьи. Само собой разумеется, что за оценки и возможные ошибки автора ответственность несет только он сам.
    Статья перепечатывается из журнала «Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре». (2002. № 4 /24/.С. 80—88).
    Журнал «Неприкосновенный запас» (издательство «Новое литературное обозрение») выходит шесть раз в год. Его можно выписать во всех отделениях связи или непосредственно через редакцию (льготная подписка).
    Адрес редакции: 129626, Москва, а/я 55. Тел.: (095) 976-4788. Факс: (095) 977-0828. E-mail: pr@nlo.magazine.ru.

    Перевод Алексея Маркова

    Лгут ли российские учебники истории, как лгали их недавние советские предшественники? В конце 1980-х гг. советская историография и преподавание истории пережили такой кризис, что последнее практически оказалось в вакууме1.
    В мае 1988 г. экзамены и обязательные программы по истории для средних школ были временно отменены. После падения коммунистического режима последовали многочисленные реформы, результатами которых были усиление внимания к мировой истории XX в., вне зависимости от истории России, и сильный акцент на местную или региональную историю. Однако самые важные перемены произошли в другом: исчезновение советской идеологии, т.е. единственной данной сверху истины, означало расслоение объясняющих развитие общества схем и, что еще существеннее, насквозь прошитых идеологией повествований — основы официального исторического дискурса и преподавания истории. В силу этих обстоятельств навязанный сверху сплав национальной истории и марксизма расщепился, и одновременно рухнули те псевдозакономерности, которые, как писали еще недавно, определяли триумфальный марш России—СССР к социализму.
    Поэтому историк (преподаватель истории) очутился в полном одиночестве и без какого бы то ни было «снаряжения» перед лицом множества фактов, отсылавших лишь к индивидуальному, частному и особенному.
    Школьные учебники стали главной жертвой изменений. Можно без преувеличений утверждать, что их новые образцы имеют мало общего со своими предшественниками2. После немногочисленных и робких попыток создания учебников в 1988, а потом в 1992 г.3 их массовое производство возобновилось — начиная с 1995 г.
    Главное изменение — «плюрализм» новых учебников: термин, часто используемый в России в целях восхваления — а иной раз и оплакивания — великого многообразия этих произведений, которое предлагает теперь не только традиционное (ныне приватизированное) издательство «Просвещение». Еще в 1988 г. тогдашний министр образования хотел ввести смешанную систему, основанную на свободном издании учебников и их выборе или одобрении различными участниками школьной системы4.
    Сегодня учебники издаются без ограничений и практически без контроля со стороны государства, а их выбор осуществляет по преимуществу преподаватель. Конечно, на последнего могут влиять школьная администрация и местная ситуация, но он ни в коей мере не зависит от Министерства, ограничившего свое вмешательство — в тех случаях, когда издательства представляют ему свою продукцию, — отметками «допущено/рекомендовано», что сказывается главным образом на финансовых льготах издательству.
    В 1999 г. в России было издано порядка 1152 учебников по всем предметам — вместо 140 в 1992 г.5 Среди них учебников истории (для всех классов), одобренных Министерством образования (а это почти все существующие сегодня учебники), — 68.
    Звучало и продолжает звучать множество голосов — особенно голосов депутатов самых консервативных фракций Думы, наиболее близких к Коммунистической партии, — в пользу предельного ограничения их числа, если не возвращения к единому обязательному учебнику6. Этот взгляд на вещи показывает, какой страх пробирает некоторых перед лицом чрезмерной, по их мнению, свободы издательского дела и выбора, ибо речь идет об образовании детей — в первую очередь учеников классов, в которых преподается история XX в.
    Российское правительство должно решиться: ограничить производство, увеличить свой контроль над ним — или же оставить за издательствами полную свободу. Но каковы бы ни были его намерения (видимо, не определившиеся окончательно, но, в любом случае, не ретроградные), финансовые аппетиты различных лобби, действующих на гигантском рынке школьных учебников, столь сильны, что переход к единому учебнику невероятен. К тому же подобный резкий разворот был бы воспринят как возврат к коммунистическому прошлому.

    С подачи премьер-министра Касьянова (на заседании правительства 30 августа 2000 г.) 16 января 2002 г. Министерство образования объявило конкурс, целью которого является выбор трех лучших учебников для IX—XI классов. Они будут печататься за счет государства. В то же время и другим учебникам запрет не угрожает.
    Среди критериев образцового учебного пособия выделим следующие.
    Учебник должен:
    «— опираться на новейшие достижения современной исторической науки;
    — представлять историю России в контексте всемирной истории;
    — показывать историю России как историю многонационального государства;
    — способствовать воспитанию патриотизма, гражданственности, общенационального самосознания, исторического оптимизма, уважения к историческому и культурному наследию народов России и всего мира, формированию ключевых социальных компетенций;
    — служить важным фактором консолидации российского общества, органического восприятия учащимися значения демократических преобразований в обществе;
    – исходить из целостного методологического представления авторов об отечественной истории и о наличии в обществе альтернативных взглядов на историческое прошлое, отражать плюрализм в трактовках и подаче исторического материала;
    — воспитывать молодежь в духе толерантности и уважения к иным взглядам и убеждениям, в духе нетерпимости к любым формам расизма, национальной исключительности и экстремизма;
    — предусматривать возможность включения в минимум содержания исторического образования — модуля, реализующего региональный компонент»7.
    Помимо наивности и темных мест, эта программа обнаруживает различные тенденции, вероятно, трудно совместимые друг с другом. Легко просматриваются влияние общеевропейских образовательных программ, элементы перестроечных дебатов (в частности, весьма путаная фраза про «иные взгляды и убеждения», напоминающая о дискуссиях об альтернативных путях российской истории) и очевидное желание поощрить патриотическое воспитание.
    Но интереснее всего здесь другое: учебнику истории отводится миссия примирителя. Как превосходный инструмент социального и политического согласия, он должен сгладить конфликты и примирить российское общество со своим прошлым. То есть выразить различные мнения об этом самом прошлом. Можно сказать, что «плюрализм» должен стать внутренним качеством учебников в том смысле, что ему надлежит перетекать — посредством некоего компромисса — в своего рода монизм.
    Как это весьма забавно сформулировал во введении автор одного недавнего учебника для XI класса, «историк должен избегать жестких, одноплановых оценок и объяснений, ибо в современном российском обществе былого единогласия уже нет. В соответствии с действующей Конституцией в России нет официальной идеологии, признаются идеологическое и политическое многообразие, многопартийность»8.
    В этом требовании, отчасти сказавшемся и в министерском тексте (поскольку — снова подчеркнем это — он содержит в себе легко выявляемые разнородные элементы), проявляется надежда на реконструкцию национальной истории. Вероятно, именно в этом пункте сходятся мнения многих.
    Дмитрий Шеваров, автор статьи в «Деловом вестнике» от 12 апреля 2002 г.9, недоволен учебниками для старших классов из-за отсутствия в них «жара», читай патриотизма: «В редком федеральном учебнике встретишь слова, без которых, казалось бы, невозможно говорить с детьми об истории России: “наша страна”, “наша Родина”, “Отечество”... Новейшие учебники истории боятся даже робких проявлений восхищения, стыда, умиления, скорби или сочувствия. Сторонятся как раз того, что делает взрослого автора и маленького читателя личностями, современниками».
    Следовательно, весьма вероятно, что в ближайшие годы учебникам суждено сильно измениться. Но где же мы находимся сегодня?10

    Первый вывод, который напрашивается: нынешние учебники — плохи ли они, хороши ли, правдивы или нет — не следуют идеологическим предписаниям прошлого (одной-единственной советской лжи). Они подчиняются таким многообразным, но в то же время общим для всех требованиям, как ожидания публики, «политкорректность», издательские стратегии и предпочтения, авторские особенности.
    К этим самоочевидным факторам нужно добавить еще один — скрытый, но, на наш взгляд, повсеместный и характерный именно для России: стремление (трудно реализуемое) покончить с «неслыханной ложью».
    Разумеется, эти усилия проявляются в таком изображении советской истории, в котором большое место отводится сектантскому и насильственному характеру Октябрьской революции, ужасам гражданской войны, однопартийной диктатуре, жертвам репрессий, — в изображении, в большей или меньшей мере встречающемся во всех учебниках, пусть даже с очень разными оттенками11.
    Но, когда дело доходит до того, чтобы наименовать эти факты, предложить их интерпретацию, авторы колеблются между различными (впрочем, немногочисленными) предоставленными им возможностями. Некоторые прибегают к таким терминам, как тоталитарный режим или тоталитаризм, почти не связывая их, однако, с несоветскими реалиями и избегая слишком опасных или скользких сравнений12. Другие удовлетворяются фактическим описанием, даже не пытаясь подвести его под более абстрактные анализ и терминологию13. Наконец, третьи ограничиваются осторожными замечаниями, до известной степени преуменьшая «тоталитарные» стороны партийной диктатуры и предпочитая штампы из коммунистического словаря времен «оттепели»: «культ личности» или «административно-командная система».
    Самая удачная иллюстрация этой последней установки — это, по всей видимости, учебник для абитуриентов, изданный в 1997 г. и переизданный в 1999-м14. Авторы части, посвященной советскому периоду, отличаются сугубой осторожностью и стремлением сохранять «взвешенный» подход. В результате они, например, утверждают, что «политическое развитие» СССР в 1930-е гг. было крайне «противоречивым», ибо «шел процесс расширения и юридического закрепления демократических реформ» (речь идет о конституции 1936 г.!), в то время как «репрессивная роль государства возросла»15. Следовательно, в России, как и в западной советологии 1970—1980-х гг., использование термина тоталитаризм или его избегание по-прежнему означают, соответственно, отрицание исключительности режима или его частичное принятие как нормального.
    Труднее порвать со стереотипами и терминами, которые чаще всего были усвоены авторами еще в годы учебы. Их используют, возможно, и не задумываясь. Не будем говорить о таких понятиях, как феодализм, капитализм, даже социализм — настолько распространенных, что они стали почти нейтральными. Иногда встречаются и более определенные штампы — например, первобытнообщинный строй16.
    Учебник для IX класса начинается со следующей фразы: «Реформы 60—70-х гг. XIX в. привели к бурному развитию производительных сил и окончательному утверждению капиталистического способа производства». Но чуть дальше мы находим менее привычные для России термины: «преодоление разрыва», «модернизация», «индустриальное общество». Наконец, события 1917 г. охарактеризованы как «революционная бездна»17.
    Как видим, речь идет об обломках всемогущего в недавнем прошлом языка. Безжизненные, они лишились болезнетворных качеств, а использующие их авторы скорее страдают концептуальной слабостью, нежели придерживаются идеологических убеждений.
    Ностальгия по глобальной концепции, объясняющей всю историю, редко оборачивается возвратом к советским догмам. Если и случаются попытки таких обобщений, их чаще можно обнаружить в том, что сегодня называется «цивилизационным подходом» (конструкции в духе Тойнби или, точнее, Данилевского, достославного автора «России и Европы») или же «культурологией».
    Процитируем А.Каменского: «Историки, и прежде всего историки-преподаватели, стали ощущать, что традиционный для нас системный подход к преподаванию истории ... непременно требует наличия некоей универсальной теории, позволяющей объяснить весь исторический процесс столь же легко и доступно, как это можно было сделать с помощью исторического материализма. Своего рода спасательным кругом в этой ситуации стал так называемый цивилизационный подход. Причем многие историки, как в исследовательской практике, так и в преподавании, попытались попросту автоматически заменить понятие общественно-экономическая формация понятием цивилизация»18.
    Но, справедливо констатирует автор, новые схемы оказываются куда гибче. Они не столь неприступны, как старые железобетонные конструкции, и, что особенно важно, в любом случае предполагают индивидуальные усилия со стороны историка или преподавателя. Ими нельзя пользоваться как отмычкой19.

    Традиционная схема, опиравшаяся на идею непрерывного прогресса человечества с момента его зарождения до сегодняшнего дня, всё еще работает. Уже не с социально-экономическими формациями, а с историей государства или нации. Такой термин, как прогрессивный (более частый, чем реакционный, который меньше подчеркивает национальную проблематику), по-прежнему в ходу, не говоря уже об извечном «развитии», безусловно телеологический подтекст которого до сих пор не обсуждался.
    Эти термины чаще накладываются на историю старого режима в России, чем на более спорный советский период. Например, в одном учебнике для VI—VII классов с показательным названием «История Родины» читаем: «Принятие христианства было прогрессивным явлением для молодого Русского государства»20.
    Помимо двух первых слов, всё предложение непосредственно относится к советскому «новоязу», да и сама фраза могла быть написана много десятилетий назад. Правда, отсылает она к формированию нации, а не к борьбе классов.
    Ложь жива, если она рядится в национальные одежды. Такую нехитрую истину открываешь при чтении этих учебников: до известной степени национализм заменил в них коммунистическую идеологию.
    Некоторые пособия проникнуты им насквозь. Начнем с учебников для старших классов — с VII по XI. Все они разного качества, но чаще всего отвечают цицероновскому принципу исторического письма, который предполагает знание истины. Несмотря на те обломки прошлого, образцы которых мы уже приводили, авторов можно обвинить в чем угодно, но только не в заранее сфабрикованных и возведенных в систему националистических фальсификациях.
    Многие построения даже отличаются свежестью подхода. Например, в одном учебнике для VII класса, посвященном русскому средневековью21, в связи с «погибелью Руси» в ХIII в. даются кое-какие сведения о монголах — вместо помещения их куда-то в окружающий страну «вражеский мрак» (как это делается во многих других книгах).
    Вообще говоря, информационный уровень учебников для старших классов необычайно вырос — в сравнении с их советскими предшественниками. В то же время, на другой стороне спектра располагается один учебник для VIII—IX классов, автор которого, не стесняясь, развивает столь откровенно националистические — если не ксенофобские — взгляды и построения, что ему, наверное, удалось бы шокировать Иловайского, писавшего в XIX в. учебники по истории, которые прославились воспеванием российской монархии. Ограничимся отдельными выдержками из этого труда. Автор пишет о российской имперской экспансии в следующих выражениях: «Присоединение Казани, Крыма, Северного Кавказа, прибалтийских и западных районов22 вызывалось потребностью правителей России обезопасить государственные рубежи. Варварские и жестокие набеги и нашествия соседей, которые столетиями приходилось выдерживать России, разоряли страну, препятствовали ее спокойному и поступательному развитию. Здесь заключена одна из причин той самой “отсталости России”, о которой всегда так много писали».
    И далее: «Украина и Грузия добровольно пришли под власть царя. Православным украинцам грозила поголовная католизация (насильственный переход в католичество), беспощадное “ополянивание”, превращение в полных рабов “польских панов”».
    Потом автор дает идиллическую картину Российской империи, где, по его мнению, нации сосуществовали в совершенной гармонии. Он доходит до заявлений о том, что изучение русского языка «никому не навязывалось». Саму Россию он описывает, исходя из весьма последовательно применяемого иерархического принципа, — как «уникальное явление, создаваемое, укрепляемое трудами, заботами, стараниями царей, императоров, великих князей [sic], полководцев, многих других государственных мужей, самопожертвованием миллионов и миллионов простых смертных [sic]».
    Эта Россия опирается на «русский исторический тип», определяемый автором с помощью цитаты из Ивана Шмелева: «Русский тот, кто никогда не забывает, что он русский. Кто знает родной язык, великий русский язык, данный великому народу. Кто знает свою Историю, Русскую Историю, великие ее страницы. Кто чтит родных героев. Кто знает родную литературу, русскую великую литературу, прославленную в мире. Кто неустанно помнит: ты — для России, только для России! Кто верит в Бога, кто верен Русской Православной Церкви: Она соединяет нас с Россией, с нашим славным прошлым»23.
    Этот учебник является, однако, исключением. Кроме того, на нем нет отметки Министерства (хотя нам и неведомо, был ли он представлен к одобрению), а его тираж составляет только 10 000 экземпляров24. Тем не менее он заслуживает упоминания, поскольку гарантом его научного качества выступил Андрей Сахаров, директор Института российской истории, в котором автор учебника работает научным сотрудником25.
    Крайность этого примера не должна вводить в заблуждение: менее ангажированные учебники не обязательно свободны от подобных чрезмерных преувеличений. Например, в одном учебнике для Х класса можно прочесть, что, за одним исключением, украинские гетманы конца XVII в. только и помышляли об «измене» России и хотели пасть «в объятия польских магнатов, от которых yкраинский народ освободился благодаря жертвам русского народа»26.

    Наиболее опасные и лживые формы национализма встречаются во второй категории учебников — в пособиях для младших классов. Национализм доходит там до пределов, о которых едва ли кто догадывается: ведь в прессе дискуссий о книгах для младших школьников практически не ведется.
    Эти книги обычно задуманы как введение в историю — они должны привить детям вкус к предмету. Посвященные национальной истории, они предлагают не только упрощенное, но и страшно обедненное ее видение. Прежде всего, это — история героическая, легендарная; история, в которой легко смешиваются предполагаемая peaльность, художественный вымысел, выдумка и поучительные идеализированные представления.
    Так, из некоего подобия цветного альбома третьеклассник (то есть восьмилетний ребенок) узнает, что в неназванную эпоху — судя по всему, речь идет о XII или XIII в. — «трудные времена были на Руси, часто нападали враги лютые, и защищали богатыри могучие Русь-матушку». Затем нам сообщают, что эти враги (монголы!) были армией басурман27.
    Такие разнородные представления создают определенный синтетический образ России вне времени: костюмы XVII в. смешиваются со средневековыми, города, занятия и нравы лишены возраста и социальной привязки. От истории здесь и следа не осталось: в отличие от учебников для старших классов, в соответствии со школьной программой ориентированных на познавательность, книжечки для маленьких детей состоят из разрозненных кадров прошлого. Авторы легко пренебрегают долгом говорить истину, который и отличает историю от художественного вымысла. И потому клочки истории могут безнаказанно смешиваться с чистой воды легендой.
    Так, согласно этим книжечкам, псевдооснование Москвы, будто бы датируемое 1147 г., было результатом великого политического замысла. Уже Юрий Долгорукий якобы помышлял о том, чтобы ковать здесь «мечи и орала», чтобы укрепить Русскую землю, дробившуюся на мелкие княжества28.
    Его сын Андрей Боголюбский не пожелал оставаться в Киеве потому, что там были «слишком сильны бояре», которые могли помешать ему воплотить мечту о «единстве русских земель»29. Поэтому он обосновался во Владимире, что, вероятно, было способом приближения к будущей столице.
    Иван Калита в 1327 г. сговорился с татарами ради уничтожения Твери? Вот уж, казалось бы, предосудительный поступок, а для князя-патриота и вовсе грех. Но и это объясняется мудростью Ивана, думавшего о будущем страны: «Тверь пострадала. Русь сохранилась»30.
    В данном случае мы видим, как сталинско-гегелевская схема тотально целеустремленной истории, остававшаяся чистой абстракцией в советских учебниках, сегодня персонифицируется. В отличие от «исторической необходимости», которая не обманывала, поскольку ни о чем и не рассказывала, теперь в повествовании появляются различные обладатели и воплотители национальной души. Вот почему здесь можно говорить о «настоящей лжи».
    Рост Москвы — естественен: «Москва — город уникальный, который ... развивался постепенно и, так сказать, естественно»31. Но и Россия шла тем же путем именно потому, что была создана Москвой, — представление, приобретающее авторитет благодаря уподоблению страны и столицы. Авторы регулярно настаивают на мирном и безболезненном характере присоединений. Даниил Московский, сын Александра Невского, «никогда не стремился воевать, однако княжество его с каждым годом росло»32.
    Этому краеугольному представлению о мирном объединении отчасти противоречат упоминания о нескончаемых войнах, которые московская Русь была вынуждена вести с соседями ради защиты от агрессии. Среди агрессоров татары, разумеется, играют исключительную роль.
    «Конечно», они мечтали о завоевании «православной златоглавой Москвы»33. Татарин-мусульманин — это враг, которого, связанного по рукам и ногам, богатырь приводит князю в подарок34. Позднее приходят другие враги: «европейские» рыцари, т.е. немцы и шведы, в XIII в.35, польские захватчики — они же «феодалы» с «видами на Россию» — в Смутное время36, Наполеон и, наконец, нацистская Германия.
    Русские завоевания никогда открыто не упоминаются: самое большее, говорится, что Екатерина II «раздвинула границы» России37 и «отвоевала» Крым, как если бы он был русским в каком-то неопределенном прошлом38. Что же касается последствий этого расширения, то они подаются в согласии с теорией «меньшего зла», изобретенной в сталинском СССР. С той поправкой, что отныне завоевания и присоединения открыто провозглашаются благом: включение нерусских территорий и населения в состав империи было для них выгодно. Более того, некоторые авторы решаются утверждать, что ни русификации, ни насильственного обращения в православие никогда не было39.

    Картина, которую мы только что нарисовали, вряд ли может обрадовать: если к учащимся старших классов и студентам, как правило, хотя и в разной степени, относятся как к наделенным способностью анализировать, размышлять, то самые маленькие могут рассчитывать лишь на постыдный эрзац, погружающий их в мир сентиментальных призраков, одушевленных тем «жаром», отсутствие которого в учебниках для старших классов оплакивал выше цитированный журналист.
    Нам хорошо знаком этот жар — жар национальных страстей, иногда граничащий с идолопоклонством. Отныне он свободен от идеологической опеки, ему дана полная воля в рамках национальной истории, даже если последняя во многих вопросах еще не прояснилась — например, когда речь идет о советском периоде.
    Хотелось бы, чтобы нас правильно поняли: это лишь некоторые аспекты процесса, идущего бессистемно и без принуждения. Мы даже не знаем, суждено ли ему продолжаться. Вероятно, ему способствует описанная выше двойственность установки, принимающей «плюрализм» исторических взглядов и тем самым устраняющей критерий истины.
    Искажение или отрицание истины сегодня происходит уже не с помощью ссылок на главенствующую идеологию, как во времена Сталина или Брежнева. Оно легко, можно сказать, победоносно, утверждается во имя нации, которая производит собственные ценности и критерии, без всякой нужды в каких-либо основаниях помимо самой себя.

    Примечания

    1 Среди исследований, посвященных переоценке истории в это время, можно назвать: Raleigh D. (ed.) Soviet Historians and Perestroika. The First Phase. New York, 1989; Ferrvtti M. La memoria mutilata. Milan: Ed. Corbaccio, 1993; Ito Т. Facing up to the Past; Soviet Historiography under Perestroika. Sapporo, 1989.
    2 Постсоветским учебникам посвящены многочисленные статьи — как в России, так и в западных странах. Не претендуя на полноту и оставляя за кадром богатые материалы во множестве газет и журналов (в т.ч. педагогических — например, в «Преподавателе», «Преподавании истории в школе», «Учебниках» и др.), мы можем указать на статьи: Шевырев А. История в школе: образ общества в новых учебниках / Исторические исследования в России. Тенденции последних лет / Под ред. Г.Бордюгова.
    М.: АИРО-ХХ. С. 37—55; Голубев А. Новейшая история России в учебниках 1995 г. // Там же. С. 56—65; Новые концепции российских учебников по истории: Материалы обсуждений на Международной научной конференции. Ноябрь 1999 г., Бохум, ФРГ / Под ред. К.Аймермахера, Г.Бордюгова, А.Ушакова. М.: АИРО-ХХ, 2001; Историки читают учебники истории. Традиционные и новые концепции учебной литературы / Под ред. К.Аймермахера и Г.Бордюгова. М.: АИРО-ХХ, 2002. С. 47–60.
    3 Учебник Л.Н.Жаровой и И.А.Мишиной «История отечества» для Х класса (М.: Просвещение, 1992) был еще очень похож на советские аналоги.
    4 См. по этому вопросу: Бухараев В. Что такое наш учебник истории. Идеология и назидание в языке и образе учебных текстов // Историки читают учебники истории. С. 40. Прим. 3.
    5 Эти цифры приводятся в книге: Пушкарева Т. Совет Федерации о школьных учебниках // Учебники (вкладка в газету «Первое сентября»). 16 мая 2000 г.
    6 В 2000 г. Совет Федерации был увлечен проектом, нацеленным на ограничение числа учебников по всем дисциплинам максимум двумя, с тем чтобы сформировать «единый для Федерации комплект» (там же).
    7 Цитируется по приложению № 1 к решению Министерства образования Российской Федерации от 16 января 2000 г. № 100.
    8 Селезнев Г. Новейшая история России и Запад, 1985—1997. М.: Мнемозина, 1998. Отметим неуклюжесть и наивность формулировок, делающие очевидным смятение автора при обращении к этим темам.
    9 «Ледяной дом русской истории? Нынешние школьники никогда не полюбят историю своей страны — слишком уж казенно, без души написаны учебники».
    10 Нижеследующие замечания, неизбежно односторонние, не относятся ко всем учебникам по русской истории, имеющимся на рынке. До сих пор они не стали объектом обстоятельного исследования. Однако мы сосредоточили наше внимание на довольно широком спектре этой продукции, включая даже учебники для младших классов, в которых не предусмотрено систематического изучения истории.
    11 Мне удалось познакомиться с такими учебниками для IX—XI классов: Островский В., Уткин А. История России. XX в. Учебник для общеобразовательных учебных заведений. М.: Дрофа, 1995 (для XI класса); Дмитренко В., Есаков В., Шестаков В. История Отечества. XX в. 2-е изд. М.: Дрофа, 1998 (для XI класса); Мир в XX в.: Учебник для XI класса общеобразовательных учреждений. 2-е изд. / Под ред. О.Сороко-Цюпы. М.: Просвещение, 1998; Данилов А., Косулина Л. История России. XX век: Учебник для IX класса общеобразовательных учреждений. 4-е изд. М.: Просвещение, 1998; Зырянов П. История России. Учебная книга для IX класса средней школы. М.: Просвещение, 1994—1996; Левандовский А., Щетинов Ю. Россия в XX в.: Учебное пособие для X—XI классов. М.: Просвещение, 1998; Журавлев В., Аксютин Ю., Горшков М., Ненароков А. История России. Советское общество, 1917—1991. Экспериментальное учебное пособие для средних школ. М., 1997.
    К ним следует добавить учебники, освещающие все периоды российской истории и адресованные в большинстве своем либо студентам, либо абитуриентам высших учебных заведений: Орлов А., Георгиев В., Георгиева Н., Сивохипа Т. История России с древнейших времен до наших дней. Учебное пособие для поступающих в вузы и студентов. М.: Проспект, 1998; Семенникова Л. Россия в мировом сообществе цивилизаций: Учебное пособие для вузов. М.: Интерпракс, 1994; Орлов А., Георгиев В., Полюнов А., Терещенко Ю. Основы курса истории России. М.: Простор, 1999; Дворниченко А., Ильин Е., Кривошеев Ю., Тот Ю. Русская история с древнейших времен до наших дней. 3-е изд. СПб.: Лань, 1999; Волкова И., Горинов М., Горский А. и др. История России с древнейших времен до наших дней: Пособие для поступающих в вузы. М.: Высшая школа, 1998; Горинов М., Горский А., Данилов А. и др. История России: Учебное пособие: В 2 т. М.: Владос, 1998. Упомянем и трехтомное издание истории России, цитируемое по третьему тому: Богданов А., Зырянов П., Дмитренко В. и др. История России. XX в. М.: ACT, 1996.
    12 Упомянутый выше учебник В.Островского и А.Уткина особенно далеко заходит в использовании этих терминов. Они даже присутствуют в названии одной из глав (С. 228: «Тоталитарный режим и тоталитарное общество, 1934—1939 гг.»), в которой авторы, не называя других «тоталитарных» режимов, в какой-то мере опираются на анализ Ханны Арендт.
    13 См., например: Дмитренко В. и др. Указ. соч.
    14 Орлов А. и др. Указ. соч. (см., например, с. 564).
    15 Там же. С. 510.
    16 Там же. С. 17.
    17 Данилов А., Косулина Л. Указ. соч. С. 5.
    18 Каменский А. Заметки об истории и историках // Неприкосновенный запас. 2000. № 3 (11). С. 6.
    19 Среди учебников, опирающихся на этот принцип, можно назвать: Ионов И. Российская цивилизация. IX — начало XX в. (для Х—XI классов). М.: Просвещение, 1998; Хачатурян В. История мировых цивилизаций с древнейших времен до конца XX в. (для Х—XI классов).
    М.: Дрофа, 1999.
    20 Преображенский А., Рыбаков Б. История отечества. 3-е изд. М.: Просвещение, 1998. С. 38.
    21 Кацва А., Юрганов Л. История России VIII—XV вв. М.: МИРОС, 1998. Гл. 3.
    22 Вероятно, автор имеет в виду Польшу, поскольку случай Украины рассматривается несколько дальше.
    23 Богданов А. История России (XIX — начало XX века) / Под ред. А.Сахарова. М.: Русское слово, 1998. С. 7—9.
    24 Для сравнения: учебник Дмитренко, Есакова и Шестакова был издан тиражом 50 000 экз.; Данилова и Косулиной — 100 000; Островского и Уткина — 100 000; Сороко-Цюпы — 150 000.
    25 Автор также принял участие в написании учебника для студентов-историков, опубликованного под грифом Института российской истории Академии наук (Богданов А. и др. Указ. соч.). И с тем же успехом — особенно, когда он обвиняет всех, без разбора, революционеров или оппозиционеров в гибели России. Эта весьма «солженицынская» тема также хорошо иллюстрируется учебником А.Ф.Киселева и Е.М.Скажиной («Новейшая история Отечества. XX в.: Учебник для студентов вузов: В 2 т. М.: Владос, 1998).
    26 Павленко Н., Лящеико Л., Твардовская В. Россия в конце XVII—XIX в. (для 10-х классов). М.: Просвещение, 1997. С. 22.
    27 Саплина Е., Саплин А. Введение в историю. С богатырем в древнюю Русь. М.: Дрофа, 1999 (первое издание вышло в 1997 г.). С. 12, 14.
    28 Климанова Л., Горецкий В., Ильенко Л. Московия. Т. 1. 2-е изд. М.: Просвещение, 1999. С. 8—13. Это — учебник для самых младших классов.
    29 Бурлаева Г. Москва средневековая. М.: Учебный центр «Перспектива», 1997. С. 18.
    30 Преображенский А., Рыбаков Б. Указ. соч. С. 86—87.
    31 Климанова Л. и др. Указ. соч. С. 141.
    32 Там же. С. 18.
    33 Зунина О. Москвоведение. М.: Вентана-Граф, 1998. С. 78.
    34 Саплина Е., Саплин А. Указ. соч. С. 58.Бог знает, почему этот татарин назван «лесным». Не в намять ли о Соловье-разбойнике из былины об Илье Муромце?
    35 Данилов Д., Тырин С. Указ. соч. С. 36—37.
    36 См.: Климанова Л. и др. Указ. соч. С. 97; Бурляева Г. Указ. соч. С. 117.
    37 Данилов Д., Тырин С. Указ. соч. С. 32.
    38 Ворожейкина Н. и дp. Указ. соч. С. 125—126.
    39 Преображенский А., Рыбаков В. Указ. соч. С. 283.

    TopList