© Данная статья была опубликована в № 37/2002 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 37/2002
  • Деньги: образ жизни и символ успех

    социальные этюды

    Евгений БЛАГОРОДНЫХ

    Деньги: образ жизни и символ успеха

    У истоков цивилизации процветающего Запада

    Обладание материальными ценностями издавна влияло на социальный статус человека, хотя никогда и не было единственным мерилом общественной ценности индивида. Формы зависимости людей от денег менялись, но постоянным оставалось стремление как-нибудь подсчитать — в простых и понятных единицах, в каких-нибудь всеобщих эквивалентах — чего же стоит личность в социуме.
    Люди европейского средневековья воспринимали богатство как естественное следствие причастности к власти. Золото было средством удовлетворения честолюбивых замыслов и тщеславных претензий; золото порождало права и привилегии; золото становилось то целью деятельности, то средством достижения цели. Знатный господин располагал деньгами, платил за свои политические проекты и прихоти — и нередко извлекал доходы из того и другого.
    Революции нового времени, перетасовавшие социальную структуру Европы, породившие общественное мнение, средства массовой информации и десятки причудливых идеологических систем, не отменили связи между богатством и могуществом, но сделали эту связь тоньше, разнообразнее, затейливее. Состояния аристократов — замки, земли, сокровища, награбленные далекими предками, приумноженные рачительными наследниками, дарованные монархами и добытые авантюристами, — перестали быть основным способом господства над окружающим миром.
    Властители умов и дум (например, французский энциклопедист Дени Дидро или немецкий просветитель Гуго Каппер) незаметно для самих себя из приживалов при землевладельцах превращались в хозяев доходных предприятий, поставлявших интеллектуальную продукцию массовому потребителю. Вчерашние менялы, всецело зависевшие от капризов вельмож, превратились в надменных и всевластных банкиров. Оборотистые проныры, сумевшие вовремя сыграть на корыстных интересах соотечественников или иноземцев, в одночасье становились богатеями. Остепенившиеся пираты, подобные Моргану, основывали династии финансистов, промышленников, меценатов и благотворителей; более брезгливые и тщеславные, вроде Френсиса Дрейка, становились — в собственных глазах и в глазах окружающих — аристократами.
    Европа после Колумба, Мартина Лютера и Гутенберга стала подвижной, изменчивой и гибкой. Бурные перемены, однако, не избавили людей ни от тяги к богатству и роскоши, ни от стремления обеспечить себе и своим потомкам стабильное существование. Однако стабильность перестала ассоциироваться с незыблемыми твердынями феодальных цитаделей; удача всё чаще сопутствовала тем, кто избегал проторенных путей традиции и предпочитал исследовать иные тропы.
    Изворотливый делец, талантливый изобретатель, ловкий торговец, удачливый мошенник стали знаковыми фигурами эпохи. Шотландский выходец Джон Ло, создатель первой в истории финансовой пирамиды, в эпоху Регентства разорил тысячи доверчивых французов, достиг вершин славы и успеха — и благополучно бежал из страны, где был министром и слыл благодетелем мелких буржуа, которые в течение четырех лет чуть ли не ежедневно удваивали свои состояния, чтобы в итоге потерять всё. Потомки Джона Ло (по побочной, правда, линии) занялись скромным пивоваренным бизнесом.
    Откупщики времен Четырнадцатого и Пятнадцатого Людовиков позарились было на аристократический придворный блеск — и потеряли почти всё с падением монархии. Циничные поставщики революционных армий Конвента и Директории наживали миллионы, не слишком заботясь о моральном оправдании своей деятельности. Тем временем граждане Женевы, ставшей частью эфемерной Гельветической республики, истово следовали принципам, сложившимся еще во времена Кальвина и пытались праведными трудами доказать свою избранность.
    Чуть позже, после Второй американско-британской войны за независимость, коровьи пастухи весьма успешно реализовывали свои дикозападные мечты. Потомки некоторых из них стали финансовыми магнатами и — сотней лет позже — обосновались в офисах-конторах Нью-Йорка, Чикаго, Бостона. Правнук ковбоя Джона Вуда, безалаберного завсегдатая салунов, занялся виртуальной торговлей шерстяным товаром — и был избран в североамериканский Конгресс.
    Сметливые российские крепостные — капитблистые крестьяне — затевали фабричное производство. Чуть западнее, в Польше, Янек Красиньский (троюродный брат Зигмунта Красиньского, автора романтической «Небожественной комедии» и самонадеянного конкурента Данте) в течение трех лет сумел поставить кожевенное производство, неожиданно принесшее баснословные барыши. Янек выкупил многократно перезаложенные родовые поместья и стал коллекционировать голландские гравюры.
    Обогащение повсюду в Европе сопровождалось принципиальными изменениями в образе жизни, в ценностных ориентациях. Прихоти нуворишей не менее, чем привычные пристрастия аристократов и усилия интеллектуалов, сформировали странный разноцветный мир современной западной цивилизации.

    Труды и плоды

    Немецкий социолог Макс Вебер (1864—1920) связывал преуспеяние Запада с протестантской трудовой этикой. «Дух капитализма» веял, конечно, не только в кальвинистских Голландии и Швейцарии, но предложенная женевским реформатором идея морального оправдания богатства действительно побуждала многих к экономической активности. Вероятно, во многих случаях сходную роль играли и иные мотивы, в том числе совсем не религиозного свойства.
    Рачительное ведение дел, склонность копить и избегать излишних трат (изначально — по причине их греховности, затем — по привычке) способствовали созданию крупных состояний. Кропотливое откладывание денег — сначала в кубышки и в прочие потайные места, потом на надежные банковские счета — стало основой процветания многих финансовых, торговых и промышленных групп в Европе и США.
    Владельцы некоторых старых семейных фирм, цент к центу, пфенниг к шиллингу, сольдо к сантиму слагавших свой капитал, порой обретали причастность к миру по-настоящему больших денег.
    Мюнхенский часовщик Ойген (Евгений) Абстрайх в конце XIX в. был известен в основном обитателям соседних с его домом кварталов. Его сыновья, Фридрих и Фердинанд, чинили часы и затейливые механические безделушки для аристократов Баварии и близлежащих немецких земель. Внук Ойгена, Франц, эмигрировал в Америку и вовремя (до введения нацистами правил регулирования банковских операций, но после Великой депрессии) успел перевести унаследованные деньги в один из нью-йоркских банков. Семейное дело унаследовали многочисленные (и все как одна бездетные) дочери Франца, исподволь оказавшиеся владелицами одного из крупнейших состояний в Америке. Фирма, успешно управляемая нанятыми менеджерами, производит по преимуществу калькуляторы и дешевые детские часы, а сестры Абстрайх регулярно калькулируют растущие не по дням, а по часам доходы.
    Правда, таким путем чаще всего создавались и создаются не денежные империи, а мелкие графства-герцогства, обозначившие лишь основные цвета экономической карты нынешнего «цивилизованного мира», но отнюдь не самые яркие пятна на поверхности европейско-американской хозяйственной жизни.
    Давняя и вполне рациональная идея Френсиса Бэкона, утверждавшего, что богатство должно быть равномерно распределено в обществе — подобно разбросанному по полю навозу, оказалась вполне продуктивной. Из реализации этой идеи вырос средний класс (большинство участвовавших в процессе, конечно же, и слыхом не слыхивали о создателе эмпирической философии и авторе «Новой Атлантиды»). Устоявшиеся установки среднего класса стали, тем не менее, солидной подпоркой для общества, в котором немногие избранные сумели сочетать социальный успех с осуществлением собственных фантазий.
    Представители среднего класса (даже если они не без гордости подчеркивают, что принадлежат к upper level этой социальной группы) смотрят на экстравагантных миллионеров и миллиардеров с интересом, но не пытаются воспроизводить в своем обыденном существовании стиль поведения тех, кто мелькает на страницах светских хроник. Социальный барьер между людьми обеспеченными и очень богатыми оказывается более высоким (или более маркированным), чем грань, отделяющая преуспевающего бизнесмена от квалифицированного наемного работника. «Обычные буржуа» чаще всего понимают, что именно они гарантируют своему обществу относительно стабильное развитие, и не слишком завидуют тем, у кого банковские счета на несколько нулей круглее (а потому и провоцируют своих владельцев на не совсем обычные поступки).
    Может быть, один из секретов обаяния западной цивилизации заключается как раз в том, что тамошние социально-политические институты дают возможность осуществлять свои идеалы (представления о должном и правильном) как трудолюбивому клерку, так и взбалмошному миллионеру. При этом не возникает принципиальных противоречий: клерк может разбогатеть (и не то чтобы совсем вдруг, а в результате приложенных трудовых усилий), а персонаж светской хроники не только белозубо улыбается фотографам, но и не забывает о насущно-скучных делах.

    Интуиция и успех

    К середине ХХ столетия занудно-обыденный буржуа перестал быть подспудным оппонентом блистающего чудака-самодура из мультимиллионеров. То, что казалось шокирующим «правильно ориентированным» в социуме героям Бальзака или Голсуорси, ныне никого не удивляет.
    Еще в 1920—1930-е гг. Маргарита (Пегги) Гуггенхейм раздражала своим нестандартным поведением не только многочисленных тетушек и прочих кузин, но и совсем не родственных солидных представителей делового мира. Она была очень богата — и ей многое прощали, но всё же покачивали тщательно зачесанными головами.
    Пегги, унаследовавшая от своего отца (тоже не склонного к соблюдению буржуазных приличий) 450 тысяч долларов, распорядилась ими необычно, но, как выяснилось, вовсе не бестолково. Вложив между двумя мировыми войнами в свою коллекцию авангардных картин 250 тысяч долларов, сумасбродная богатейка стала обладательницей уникального собрания, стоимость которого сегодня составляет десятки миллионов.
    Попутно Маргарита Гуггенхейм коллекционировала людей — мужей, друзей, любовников. Круг ее общения в Париже, где Пегги предпочла поселиться в странные времена формирования космополитической эстетически-интеллектуальной элиты ХХ в., составляли Бретон, Аполлинер, Хемингуэй, Брак, Вламинк, Дюшан, Гончарова, Миллер, Грис, Глез, Беккет, Пикассо, Ривера, Шагал, Эрнст, Кокто, Ларионов, Жакоб, Арто. Ее первым мужем был Лоренс Вейль, писатель и художник, человек вполне богемного образа мыслей, живший за счет своей супруги, но неизменно-бессчетно радовавший ее и себя.
    Маргарита Гуггенхейм обитала — по собственному выбору — в мире, где делали не столько деньги, сколько искусство. Деньги же в основном тратили. Второй муж Пегги, Джонни Холмс, был малоизвестным писателем, более склонным к прожиганию жизни, чем к кропотливому труду.
    Пожалуй, то же самое можно было бы сказать и о друге Маргариты, Марселе Дюшане, но этот художник сумел извлечь из собственной экстравагантности в меру скандальную репутацию новатора, а из репутации — немалые доходы. В 1917 г., когда на фронтах Первой мировой ежедневно погибали десятки тысяч издерганных окопным прозябанием солдат, когда в России великие князья тщательно пришпиливали к лацканам красные банты, не догадываясь об уже отлитых для расстрельных команд большевистских пулях, когда американцы готовились решить исход войны в пользу Антанты, — Дюшан выставил на вернисаже унитаз, обозначив этот предмет как произведение искусства. С тех пор подобные эпатажные ходы повторяли бесчисленные авангардисты-модернисты, но друг Маргариты Гуггенхейм оказался первым…
    При этом он не был последним в ее жизни знаменитым новатором. Пегги последовательно оказывалась рядом с полубезумным художником Ивом Танги; с писателем Сэмюэлем Беккетом, будущим нобелевским лауреатом; с сэром Гербертом Ридом, кавалером ордена Подвязки, убежденным в том, что долг богатого человека — помогать творцам необычного заявить о себе.
    Был еще и художник Макс Эрнст, третий муж Маргариты Гуггенхейм. Пегги спасла ему жизнь, уехав с супругом из оккупированной Франции в Нью-Йорк, — и пополнила свою коллекцию несколькими шедеврами.

    Удача и расчет

    Задолго до того, как Маргарита Гуггенхейм начала собирать постоянно дорожавшие картины непризнанных современниками художников, составились капиталы всемирно известного дома Ротшильдов. Маер (Меер) Ротшильд, как и многие другие еврейские коммерсанты Европы, начал с обслуживания денежных интересов монарха — гессенского герцога Вильгельма. Сыновья финансиста, Амшель, Натан, Соломон, Карл и Джеймс, приумножили семейные богатства, ловко сыграв на политических обстоятельствах эпохи Французской революции. Братья Ротшильды ухитрились собрать уже почти что национализированные французами долги гессенского правителя, отправившегося в эмиграцию, и не без выгоды использовать деньги монарха-изгнанника.
    Прошло какое-то время, и Натан Ротшильд, первым в Париже получивший известие об исходе битвы при Ватерлоо (19 июня 1815 г.), отправился на биржу и скупил облигации английского государственного займа, предварительно сбив на них цену. Эта операция до сих пор считается одной из наиболее крупных биржевых сделок, совершенных благодаря эксклюзивному владению информацией. За один день состояние Ротшильдов выросло в десятки раз.
    Столетием позже сходные внешние обстоятельства сумел расчетливо использовать американский бизнесмен Жан Поль Гетти. Изначальные сорок тысяч долларов он заработал на спекуляции нефтяными участками в Оклахоме — Первая мировая война привела к росту цен на нефть. Позднее Гетти стал одним из немногих в Соединенных Штатах, кто сделал деньги на Великой депрессии.
    С октября 1929 г., когда начался экономический кризис, он сделал серию сверхрискованных приобретений. Прошло несколько лет, и стоимость акций безнадежных, казалось бы, компаний возросла в 10—15 раз.
    Прошло три десятка лет — и Гетти прослыл самым богатым человеком мира.

    Богатство как жанр

    Аристотель Онассис — один из наиболее известных миллиардеров, прославленный не менее, чем Генри Форд или Билл Гейтс.
    «Самый богатый грек» родился 20 января 1906 г. в Смирне, в патриархальной и зажиточной семье. Нищего детства, о котором писали некоторые его биографы, не было, как не было и никаких оснований видеть в сыне средней руки негоцианта будущего хозяина огромной финансовой империи.
    Был, правда, устроенный турками в 1922 г. погром, после которого грекам стало весьма неуютно в Смирне. Юный Аристотель решил поискать счастья за океаном — и отправился в Аргентину.
    Двести долларов на дорогу одолжили друзья, столько же — отец. 21 сентября 1923 г. будущий миллиардер прибыл в Буэнос-Айрес. Дальше сюжет развивался почти по законам мелодрамы.
    Как и положено self-made-man’у, Онассис разносил фрукты, мыл посуду, работал электриком — не брезговал никаким ремеслом и никаким доходом.
    Позднее миллиардер говорил, что трудно заработать только первые пять тысяч долларов. С этой трудностью Онассис справился, занявшись производством папирос. Но табачный бизнес оказался лишь промежуточным этапом в деловой карьере.
    Дальше мелодрама обретает совсем уж романтические очертания. На сцену выходят балерины (одна из первых возлюбленных Онассиса была ученицей Анны Павловой) и выплывают корабли.
    Законы жанра определяют связь двух сюжетных линий. После балетного дивертисмента появляется норвежка Ингеборг Дедихен —дочь крупнейшего в Скандинавии владельца судовых верфей. После первого небольшого суденышка со стапелей сходят нефтяные танкеры.
    Суда Онассиса курсировали между Сан-Франциско и Иокогамой. Во время Второй мировой войны по понятным причинам маршрут пришлось изменить, но нефтеналивной флот разбогатевшего грека процветал, несмотря на все превратности сороковых годов.
    В 1945 г. капитал Онассиса составил 30 млн долларов. Уроженец Смирны открыл свой офис в Нью-Йорке и женился на Тине Ливанос, которая — якобы случайно — оказалась дочерью судовладельца (но уже не имеющего никакого отношения к суровым норманнским морям).
    Родилась дочь и у самого Онассиса. В ее честь греко-американский судовладелец назвал свою любимую яхту. «Кристина» прослыла самым роскошным частным судном в мире: балюстрады из ляпис-лазури, отлитые из золота краны и дверные ручки, детские куклы, смоделированные Кристианом Диором, картина Эль Греко в рабочем кабинете, древняя статуя Будды, бассейн с мозаикой в критском стиле, ванны розового мрамора, слуги, массажисты, парикмахеры, два шеф-повара. На яхте гостили Уинстон Черчилль, Конрад Аденауэр, Грета Гарбо, герцог и герцогиня Виндзорские, Ава Гарднер, Элизабет Тейлор, бывший король Югославии Петр, бывший король Египта Фарук.
    Чуть позже Онассис заинтересовался игорным бизнесом княжества Монако, еще позже — Жаклин Кеннеди. Миллиардер вступил в очередной брак. Дочь миллионера, падчерица миллионера, жена мультимиллионера, а затем миллиардера, она не понаслышке знала, что такое богатство и власть, — и умела принимать то и другое как должное.
    Дальше были — тоже в рамках жанра — счастье и слезы богатых, семейные неурядицы, раздутые желтой прессой скандалы... Аристотель Онассис умер в 1975 г.
    Онассис — миллиардер космополитический. Рокфеллеры, подобно Фордам или Биллу Гейтсу, проходят по ведомству американской мечты. Как ни странно, в истории про Рокфеллеров почти ничего не нужно придумывать, чтобы текст уложился в формат сказки о богатых, максимально содействующих всеобщему процветанию-благосостоянию. Правда, не все персонажи этой истории выглядят достаточно привлекательно, но и сказки ведь не обязательно должны быть рождественскими.
    Джон Рокфеллер Старший основал университет в Чикаго и завещал полмиллиарда долларов на развитие науки. Джон Рокфеллер Младший восстановил Metropolitain Opera и оплатил Организации объединенных наций ее нынешнюю резиденцию.
    Старший Рокфеллер любил заниматься благотворительностью (тратил на нее около двух миллионов долларов в год), но не любил музыку (за исключением пения псалмов), театр, живопись, светскую жизнь и политику. Семи лет от роду (дело было в 1845 г.) маленький Джонни самостоятельно вырастил стадо индюков, которое продал за пятьдесят долларов соседу-фермеру. Деньги же дал в долг другому соседу — под семь процентов годовых.
    В шестнадцать лет Джонни Рокфеллер бросил университет и отправился скупать нефтяные участки и нефтеперерабатывающие предприятия, заняв деньги у родного отца — тоже под проценты. В 1873 г. компании Standard Oil принадлежала вся нефтепереработка штата Огайо, а через десять лет — 95% нефтеперерабатывающей промышленности Соединенных Штатов.
    А в 1910 г. Джон Дэвисон Рокфеллер Старший был самым богатым человеком на земном шаре. Его поместье в окрестностях Нью-Йорка по площади в десять раз превосходило княжество Монако.
    Рокфеллер отнюдь не радовался своему богатству. Он не пил, не играл в карты, не скрывался от налогообложения и не имел любовниц. За его обеденным столом по правую руку всегда сидел методистский священник, состоявший в штате Standard Oil. Дети миллионера донашивали друг за другом брюки и свитеры; один велосипед полагался на четверых — ведь можно же кататься по очереди.
    Рокфеллер Старший умер в 1937 г. в возрасте девяноста восьми лет.
    Джон Рокфеллер Младший был похож на своего отца — отнюдь не только внешне. Правда, начало его деятельности в Standard Oil было неудачным: за первые два месяца он принес фирме двадцать миллионов убытка. Но это был первый и последний промах финансиста.
    Подобно отцу, Джон Рокфеллер Младший личных потребностей как будто не имел и тратил деньги исключительно на благотворительность. Все хозяйственные расходы ежедневно заносились в бухгалтерскую книгу.
    Дочь Эбби и пятеро сыновей: Джон, Нельсон, Лоуренс, Уинтроп и Дэвид, являвшиеся на свет с угрюмой периодичностью (через каждые два года) были также обречены на фамильную педантичность. Джон Рокфеллер-младший ежеутренне лично будил их в семь часов сорок пять минут... Единственным ненаказуемым развлечением было послеобеденное семейное музицирование. За помощь по хозяйству родители аккуратно выплачивали детям по пять центов. И столь же аккуратно взимали ту же сумму за мелкие проступки и шалости.
    Однако потом начались губительные послабления. Джон Рокфеллер Младший выделил каждому из детей долю — по сорок миллионов.
    Старшая сестра Эбби стала курить и влюбилась. Лоуренс, поклонник Канта и классической архитектуры, занялся инвестициями в авиационную промышленность.
    Уинтроп удалился в Арканзас, где создал образцовое фермерское хозяйство и основал клинику для местного населения.
    Дэвид, с упоением ловивший бабочек, вознамерился стать ученым.
    Джон Третий, впрочем, готовился заместить стареющего Джона Второго.
    А вот Нельсон подался в политику, пообещав оцепеневшим от ужаса родственникам стать президентом Соединенных Штатов. И не сдержал обещания, став всего лишь вице-президентом, да и то на склоне лет. В 1979 г. семидесятилетний Нельсон Рокфеллер скончался от сердечного приступа.
    Еще через десять лет семья, состоявшая из пятидесяти человек, продала Рокфеллеровский центр японским инвесторам за девятьсот тысяч.

    Наследники

    Дети и внуки миллиардеров чаще всего предпочитают не столько приумножать доставшиеся им капиталы (что и впрямь не имеет практического смысла), сколько выстраивать собственный образ жизни — принципиально отличный от общепринятого во всех иных социальных кругах. В каком-то поколении неизбежно заканчивается искусство приумножения — позволим себе перефразировать Бориса Пастернака — и дышит та почва, на которой произросли немеренные капиталы, и та судьба, от которой всё равно не уйти держателям папиных-маминых и дедушкиных-бабушкиных сокровищ.
    Истории банально транжирящих унаследованные деньги юношей и девушек не слишком интересны. Есть, однако, и более занимательные сюжеты о наследниках.
    Упоминавшийся уже Жан Поль Гетти Старший передал своему сыну Жану (Юджину) Полю Гетти Младшему собственное имя и 500 долларов. Гетти Junior вовсе не собирался заниматься семейным нефтяным бизнесом и куда более интересовался древними манускриптами, изучал английскую литературу в университете Сан-Франциско, дружил с солистом Rolling Stones — Миком Джаггером. Но неожиданно отец предложил сыну поучаствовать в управлении компанией. В конце 1950-х гг. Гетти Младший оказался в Риме, где без особого успеха пытался совместить вечеринки, потребление героина и антивоенные демонстрации с торговлей нефтепродуктами.
    После многолетних приключений, скандалов, историй с криминальным привкусом и — как ни странно — деловых успехов Гетти Младший стал слегка сумасбродным британским домоседом, более всего известным филантропической деятельностью в неродной для него стране. По некоторым подсчетам, его благотворительные пожертвования в последние годы составили 210 млн долларов.
    Один из самых загадочных наследников денег, сделанных многими поколениями предков, — американец Ивлин Фрост. Он утверждает, что происходит от известных немецких банкиров Фуггеров, которые в XV—XVII вв. ссужали немалые суммы Габсбургам и германским князьям помельче, владели серебряными и медными рудниками в Тироле и в Венгрии, диктовали некоторым европейским правителям политические решения, оказали заметное влияние на ход Тридцатилетней войны (1618—1648).
    Ивлин — человек странный, чуждающийся любой публичности. Достаточно сказать, что в журналах, не оставляющих своим попечением миллионеров, было опубликовано лишь одно фотографическое изображение американского богатея, а интервью дотошливым газетчикам он дал лишь дважды. Трудно понять, какова реальная генеалогия мистера Фроста и вправе ли он претендовать на родство с Фуггерами. Достоверно известно лишь то, что этому не самому бедному в Северной Америке человеку принадлежат несколько вилл в США и на островах Карибского бассейна, а деньги на житье берутся из биржевых спекуляций.
    Скрытный Ивлин Фрост поведал, однако, публике, что он вегетарианец, что его жена негритянка, а дети обучаются дома — поскольку «человечество пока не придумало школ, в которых человека делают человеком».

    Причуды и затеи

    Ричард Бренсон в шестнадцать лет начал выпускать журнал «The Student». Вскоре «Vogue» опубликовал о юном редакторе статью в рубрике «Британские таланты и их успехи».
    Редактор студенческого издания причислил себя к хиппи. Появились влиятельные друзья. Среди прочих — актриса Ванесса Редгрейв. Вместе с нею во время демонстрации против войны во Вьетнаме Ричард однажды прогулялся к американскому посольству в Лондоне. Толпу разогнала конная полиция.
    Чуть позже будущий миллиардер открыл консультационный центр для молодежи. У дверей редакции сразу выстроилась очередь из женщин, не желающих случайного материнства, алкоголиков, геев и лесбиянок. Центр существует и сейчас.
    Следующей затеей стала продажа грампластинок по почте. Стив Льюис, пришедший к Бренсону работать музыкальным консультантом, вспоминает: «Иерархии в фирме не было вообще, я ощущал себя как бы в банде, во главе которой — Ричард. Это была не работа, а наслаждение».
    Бренсон продавал, в частности, пластинки Майка Олфилда «Sex Pistols». Как-то незаметно заработался первый миллион. Примерно тогда же он занялся продажей одежды для хиппи, основав фирму с потешным для потребителей названием «Virgine».
    Сегодня Бренсон по-прежнему предпочитает носить джинсы и длинные волосы, временами живет на барже (правда, принадлежащей ему на правах частной собственности), но при этом владеет второй по величине британской авиакомпанией, несколькими телеканалами, сетью музыкальных магазинов, популярным лондонским клубом для гомосексуалистов и заводом, который выпускает в год 40 млн презервативов.
    Бренсон — типичный богатей-авантюрист. Он перелетал на воздушном шаре через Атлантику, участвовал в спасении британских заложников в Ираке и в других рискованных предприятиях. Бренсон утверждает: «Я спортсмен — но лишь постольку, поскольку спорт совместим с недозволенными ни одним олимпийским комитетом веществами».
    Не менее яркая фигура в мире богатых — Одд Йоргенсен, родившийся в Норвегии и обосновавшийся в Соединенных Штатах. Сбежав из весьма обеспеченной, классически буржуазной семьи в четырнадцатилетнем возрасте, заменив свое неблагозвучное для английского уха имя на добротное немецкое (Отто), Одд провел несколько лет в странствиях, попутно работая стюардом на либерийском теплоходе, боем в индонезийском отеле, помощником режиссера на одной из индийских киностудий. Кино заворожило юного скандинава, но вскоре он разочаровался в собственных талантах и решил заняться чем-нибудь более посильным.
    Неожиданно полученное наследство позволило Йоргенсену основать благотворительный фонд, помогающий избавиться от наркотической зависимости. Появившееся (или проявившееся) вместе с деньгами некоторое самодурство побудило основателя фонда заботиться лишь о людях в возрасте до двадцати пяти лет — остальным отказывали в помощи. Возможно, по этой причине в фонд жертвовали не слишком охотно. Собственные (унаследованные) средства скоро иссякли, и благотворитель был вынужден прекратить человеколюбивую деятельность.
    Йоргенсен, уже вернувшийся к скандинавскому варианту произношения своего имени, собрал остатки денег и занялся бизнесом — он решил печатать и продавать поздравительные открытки. Неожиданно предприятие стало весьма прибыльным. Сегодня тексты поздравлений делаются на пятидесяти языках, а изделия продаются в нескольких десятках стран.
    Вырученные деньги Одд Йоргенсен тратит на коллекцию вертолетов — их к 2001 г. накопилось уже восемь штук...

    TopList