© Данная статья была опубликована в № 24/2002 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 24/2002
  • Метафизические рек

    эссе

    Дмитрий ЛАНС

    Метафизические реки

    Время не властно над нами. Оно течет, как река, извивается, подобно змее между сухих стеблей травы, тикает ходиками на стене, раскрашивает морщинами лица наших знакомых. Иногда оно то замедляет свой ход, то убыстряет, иногда вдруг бросается из стороны в сторону, петляет, сворачивается в клубки, потом снова бросается вперед, а потом выдумывает что-нибудь еще, ошеломляющее нас и сбивающее нас с толку. Время уходит с каждым оторванным листком календаря, уходит безвозвратно, и нервный тик часов только подтверждает этот трагический и невероятный факт, а секундная стрелка, словно меч палача, отсекает головы мгновениям, р-раз — и готово! Время рождается и умирает с каждой секундой. Время неуклонно движется сквозь вечность от своего начала к концу — или от конца к началу? Время старит нас и делает нас мудрее, время убивает и воскрешает нас, время калечит нас и заживляет наши раны, время велико и могущественно. Время не властно над нами.
    Время не властно над нами, когда мы сидим в своих прокуренных кухнях, сидим в мягком, колышущемся тумане — тумане из водки, никотина и хриплых звуков магнитофона. Тумане из причудливо переплетенных слов, знакомых и незнакомых дыханий, дрожащих свечей и запоздалого дождя за мутным стеклом. Здесь, рядом со стоящими на столе солеными огурчиками и салатом из капусты, сплетаются в затейливые узоры самые разные мировоззрения и, обильно поливаясь портвейном, доказывается само отсутствие оных. Здесь рождаются и умирают вселенные, измышляются невероятнейшие теории, здесь сквозь мутный блеск рюмок и ножей, сквозь мишуру случайных фраз и нелепых обещаний прорастает любовь, чтобы тут же погибнуть в судорожных позывах к рвоте возле стока унитаза.
    Вся прелесть подобных сборищ — в полнейшей анархии. Ты волен прийти или уйти, можешь спорить до хрипоты, отстаивая какую-то только что сочиненную чушь, а можешь забиться в уголок и тихонько потягивать вино из стакана — никто не поставит тебе этого в вину. Таким способом мы убиваем время и избавляемся от одиночества. Но если первое я пока еще ухитряюсь водить за нос, то второе уже наступает мне на пятки. Оно посещает меня всё чаще и чаще, не исчезая даже в толпе людей, которых я совершенно перестаю понимать и которые перестают понимать меня.
    Это происходит даже с теми, кого я называю своими друзьями. Что уж говорить об остальных — я словно играю в какую-то забавную игру в классики — или в мяч. Правила известны, но игра слишком проста, чтобы вызывать интерес. Я вспоминаю, как в начале лета я возился с детишками в лагере. Я как раз играл с ними в подобные игры. Очень просто выиграть, но к чему? Это было бы глупо. Задача — не выиграть, но и не проиграть, а всё время вести игру на некоем среднем уровне. Чтобы детям не было с тобой скучно. И ты играешь, стараясь показать, что получаешь от этого удовольствие. Но иногда, случается, ты вдруг забываешься и швыряешь мяч — вроде бы и легко, но легкость эта кажущаяся, и дети смотрят на тебя с недоумением и обидой — мяч улетел Бог знает куда...
    А когда всё это заканчивается, вздыхаешь с облегчением. Только алкоголь опускает меня до нужного уровня — When I drunk, I’m all right. Словно бы внезапно провели лифт между разными этажами дома. Немного успокаивает, но всё равно грустно. Никто не хочет подняться ко мне — приходится спускаться к ним. Люди, этажи — недавно я убеждал одного человека в их существовании.


    Вообще-то я не люблю экстраполировать, но иногда без этого просто не обойтись. Впрочем, это палка о двух концах. Грустно видеть мысль-идею, красивую во всем величии своей глупости. Или наоборот. Но любое сравнение неполноценно. Если фигуры конгруэнтны, это еще не значит, что они полностью идентичны. Откровенно говоря, это вообще ничего не значит. Многие об этом забывают. Специально или нарочно — какая, в сущности, разница? Собственно, я сделал это вот как.
    Этаж 1 — слепцы. Попытайся объяснить слепому от рождения, что такое цвет или печатный текст. Для него это ничего не значит, в его мире попросту не существует соответствующих понятий.
    Этаж 2 — слабоумные. Тоже глухо. Буквы видит, но смотрит сквозь них. Бесполезно даже пытаться.
    Этаж 3 — обычные. Неграмотные. Буквы видит, имеет смутные представления, что это и для чего, но читать не может. Не умеет. На этом уровне мы имеем феномен Учителя. Высшего человека. Божества. Никогда не видели, как относятся неграмотные к мало-мальскому грамотею? Особенно люди, осознающие собственную необразованность и стыдящиеся ее. Так появляются боги, легенды, страхи. Впрочем, существует и другой тип отношения к более умным. Так появляются мученики.
    Этаж 4 — человек умеет читать. На одном языке. Здесь также сохраняется феномен Учительства. Но — кое-кто уже сам делает шаги. Выучить китайский по самоучителю — подвиг.
    Этаж 5 — а текст-то наш оказался поэтическим! И тут Учитель снова оказывается бессилен. Он может заставить ученика вызубрить поэму наизусть, но принесет ли такой метод пользу? Он может разъяснить, разложить по полочкам значение того или иного образа, метафоры, но заставить почувствовать красоту слога, величие и блеск фраз, заставить заплакать или засмеяться в конце — он не в силах. В этом есть дзен. И мой Бог, это проще сложного, сложнее простого!
    А еще есть люди, которые сочиняют удивительные и прекрасные стихи, даже приблизительно не зная грамоты, и уж тем более — теории версификации. Эти люди живут в запредельном, и оно является единственной реальностью для них. Это именно то, что Кортасар называл «метафизическими реками». Есть люди, которые ищут их и находят, строят через них мосты, любуются ими, а другие плавают в реке и не знают об этом.
    К сожалению (или к счастью?) таких людей очень мало. Практически их нет совсем. Если бы их было много, наша социальная система попросту бы сколлапсировала. Другой вопрос — кому она нужна, наша социальная система?..
    Вот в чем я убеждал человека в прокуренной кухне тоскливым сентябрьским вечером. А он не слушал меня и был прав. Он говорил о чем-то своем, о фотографиях и ценах на бензин, и я тоже его не слушал. Букетики цветов на обоях играли друг с другом в салки, и комната, покачиваясь, плыла у меня перед глазами, растворяясь в мерцании свечей, простираясь от неведомого до невероятного, а в углу увечный на одну колонку магнитофон голосом Майка пел о том, что всё в порядке, что всё будет так, как оно быть должно, и когда мне показалось, что я тоже слишком долго был здесь, я поднялся и ушел туда, где дождь и сентябрь; сентябрь — праздник, который всегда со мной.


    А дождь на самом деле идет потому, что небо — не стена и не окно, а огромное море без берегов. Оно висит у нас высоко над головой, выше всех морей, которые внизу. А когда на этом море шторм, брызги его долетают до нас в виде дождя. А падающие звезды — остатки кораблекрушений. И наплевать на космонавтов с их спутниками! Небо — это Море.
    Жаль, вода под нами пуста. Но в дождь — не бесплодна. Большая, сухая и теплая Земля совокупляется с огромным, холодным и влажным Небесным Морем, соединяясь во вселенском акте любви. Дождь — это Любовь. Осенний дождь — это несчастливая любовь. Весенний дождь — любовь молодоженов. Всё, что растет из земли, — потомство этой любви. Травы и цветы, деревья растут из земли и тянутся к небу. Странно, но животный мир не хочет вписываться в эту систему. И люди. И я.
    Мир полон артефактов. Нужно только уметь видеть их. Я начинаю.
    Домой... Сладкое слово домой...
    А дома Джим Моррисон заглядывает в мою комнату через свое темное окошко и плюет в меня кровью. Сальвадор Дали корчится в предчувствии гражданской войны. Орган Отто Винтера в гигантских спазмах пожирает самое себя и окружающее небо — остаются только черные руки деревьев, обречено цепляющиеся за ускользающее платье ночи.
    Всё в дзен. Приди сюда, и ты увидишь — здесь есть всё. Мыло, конфеты, керосин, пробковые шлемы, спички, наковальни, трехслойные парабеллумы с резинкой из мягкой ткани, сиреневые аквариумы с замшевыми рыбами 999-й пробы и лепестки вакуумных роз, засохших прошлой весной, снежные бури на развес и оранжевые поцелуи — на килограммы. Может, возьмем парочку? Приди в дзен. Здесь есть всё: это лучший супермаркет Вселенной. Для просветленных — все товары со скидкой. Здесь ты сможешь купить себе трехнедельное счастье девятнадцатого размера (подойдет и на двенадцатый с четвертью). Пройди в примерочную кабинку, посмотри — к лицу ли оно тебе?
    А может быть, лучше вон то — в горошек? Только не забудь сказать ом мани падме хум, а то будет сильно жать под мышками. Ура!


    Халцедоновое пламя — в чем его суть?
    Для каждого человека когда-либо наступает время предаться метафизическим размышлениям. И не уверяйте, будто вы меня поняли — я сам себя не понимаю. Здесь везде разлит чистый дзен, и утонуть в нем — всё равно, что никуда не плыть.
    Я перехожу вброд чайную ложку, и — о боги! — десять тысяч океанов пронзают меня насквозь своей пустотой! Как это страшно — знать, что ты ничего не знаешь. И не узнаешь уже никогда, потому что на деле ты знаешь всё, совершенно всё, и больше нет ничего, только пустота и чтобы так, чтобы легче, да-да, именно так — пустота и полная чаша цикуты как пик катарсиса, ведь дальше — только вниз босиком, но зачем?
    Истина величественного небытия затмевает собой единственно возможный миг прозрения, но слова — мерзкие, липкие, поросшие мхом — перекатываются, гадко копошатся, убивают всё вокруг себя, определяя и уничтожая, лишая целостность всякого смысла, они подменяют собой элементы дхармы и вот — язык мой — враг мой, my friend, my enemy, oh, God!!! Так стекло заменяет небо, а телефонная трубка крадет поцелуй, предназначенный мне. И мы уходим навсегда, так и не успев понять: зачем?
    Не зачем мы, а зачем то единственное зачем, дробящееся в мириадах зеркальных пылинок, вонзившихся в наши сердца. Они высасывают из нас самую суть нашу и бросают пустую шелуху на пол, когда мы устаем ждать и начинаем верить — верить в неверие или отсутствие такового, в Мессию или в Бодхидхарму верхом на золотом осле, в стакан «Днепровского талисмана» одиноким октябрьским вечером или в черт-знает-что-еще-когда-уже-всё-равно-что. И какая тогда разница, есть ли тайный смысл в стихотворении, написанном на твоей стене, и слово любовь пачкает рот и застревает в зубах, сладко ворочаясь где-то внутри, но что такое любовь — sex and drugs, Божья Троица или просто вусмерть летящая тройка — пережевал бы да выплюнул, ан нет, гляди — комом застряло в глотке и опять бесконечные поиски смысла внутри себя, ибо если его нет там, то где же тогда он есть? — и разговоры об имманентном и трансцендентном, как будто бы в них тоже есть какой-нибудь смысл… Уж лучше играть в домино на плоскости, чем ориентироваться в extra-мерном пространстве своих чувств, особенно когда они причудливо переплетаются с чувствами чужими, — или это только так кажется, а завтра я проснусь и будет обычное серое утро, пиво и орущий магнитофон, и жареная картошка на завтрак?
    Ну уж нет, лучше — вверх ногами в сумасшедшую бутылку Клейна, лучше собирать тессеракты из спичек и пластилина и плеваться розовой слюной из прокушенных губ, когда ощущение времени раздваивается, исчезает и принимает в себя всю Вселенную, со всеми галактиками и туманностями, целиком — так жутко и здорово, и хочется курить, а еще — вывернуться наизнанку: может быть, внутри меня кроется что-то еще таинственное и загадочное, и выпавший оттуда гомункулус разом даст ответ на все ошалелые вопросы, и снова — круг замкнут, всё остальное незачем: цикута, гильотина или счастливая семейная жизнь перед телевизором, которой нет и быть не должно. И ты не знаешь, нужно ли это тебе, и даже не задумываешься — что? — и пытаешься угадать и переиграть всё снова, как будто на уровне обыденной метафизики всё по-другому и как будто ты таки сумеешь войти в эту реку дважды. Но всё равно это — зря, и даже если бы мы объяснялись жестами или танцем, результат был бы тот же, но можно немного помечтать — хотя бы о том, что ты кому-то нужен, пусть сейчас и не навсегда, но безо всяких иллюзий, аллегорий, условностей и сантиментов, и всё опять вернется в свои берега, но о чем-то можно будет вспоминать (самое глупое из всех занятий), перебирать картинки, сохранившиеся в памяти, — но людям это обычно нравится, а я пока еще все-таки человек, почти такой же, как все, а значит, и я буду играть теми же игрушками, пока окончательно не изотру в кровь подушечки пальцев, а после встану и уйду; а куда — будет ясно потом.
    Может быть, кто-то будет меня ждать, и, может быть, в этом ожидании будет хоть какой-то, пусть совсем крошечный и никому не нужный, но все-таки смысл. Смысл ради смысла.
    На самом деле всё это так нелепо.
    Надо же такое выдумать...

    TopList