© Данная статья была опубликована в № 16/2002 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 16/2002
  • воспоминания<

    воспоминания

    Сергей ВИТТЕ

    Из воспоминаний

    Граф Сергей Юльевич Витте (1849—1915) — выдающийся политический деятель, талантливый дипломат и администратор.
    Будучи едва ли не вдохновителем «конституции 17 октября 1905 г.», создателем Государственной думы и первым председателем Совета министров, он крайне ревниво относился к этим учреждениям.
    В его мемуарах, посвященных деятельности П.А.Столыпина, читатель легко найдет не только последовательное изложение событий, но и горькую обиду незаслуженно отстраненного чиновника, убежденного в неспособности преемников к правильному образу действий.
    В то же время Витте, прекрасно разбиравшийся в действии сложного государственного механизма, отчетливо видел те пружины, которые приводили в движение эту машину, «проницал» подлинные побуждения тех лиц, которых — не без основания — считал творцами государственной политики России.
    Взгляд автора — «вид изнутри», чем и должен привлечь желающих составить объективное представление о работе законодательных и исполнительных органов в Российской империи после 1905 г.
    Текст печатается с сокращениями

    Первая дума.

    Столыпин

    Новый выборный закон дал Первую государственную думу гораздо более левую, чем ожидали; Думу, кажется, прозвали Думою «народного возмездия». Мне кажется, было бы правильнее ее прозвать «Думою общественного увлечения и государственной неопытности».
    В сущности, в Думе главнейшая партия была кадетов, и если бы кадеты обладали хотя малою долею государственного благоразумия и понимания действительности и партия эта решилась бы отрезать от себя «революционный хвост», то Первая дума просуществовала бы долго и, вероятно, имела бы за собою историческую честь введения и воплощения русской конституции так, как она была определена 17-м октябрем и последующими во исполнение манифеста 17 октября законами, созданными министерством. Дума же та увлеклась, зарвалась. Она была распущена...
    Манифест 17 октября выражал переход к закономерной свободе и устранению административно-полицейского усмотрения. Поэтому, конечно, мое министерство в выборы не вмешивалось, а только наблюдало, чтобы они совершались в порядке с соблюдением всех законов, для выборов установленных. Министр внутренних дел не выражал никакой тенденции к вмешательству, но если бы он и вздумал проявить такую тенденцию, то, конечно, встретил бы во мне препятствие. Очевидно, его величество согласно циркуляра Булыгина и не высказывал ему — П.Н.Дурново — какие бы то ни было соображения о желательности вмешательства, но в известной степени Дурново и временные генерал-губернаторы, руководствовавшиеся его направлением, влияли на выборы в том смысле, что многими незаконными, произвольными действиями, о которых я большею частью узнавал post factum, они будоражили общественное мнение и способствовали выбору более левых представителей, которые ставили своим лозунгом: «Долой бюрократию, долой ее произвол, долой смертные казни, административные ссылки и тюремные заключения, и да водворится законность, да подчинится верховная власть законодательной».
    Его величеству не угодно было признать, что такой образ действий администрации способствовал левизне Думы, и в письме ко мне от 15 апреля государю угодно было писать:
    «Мне кажется, что Дума получилась такая крайняя не вследствие репрессивных мер правительства, а благодаря полнейшему воздержанию всех властей от выборной кампании, чего не бывает в других государствах».
    Итак, циркуляр Булыгина должен был быть для декорации, правительство исподтишка все-таки должно было влиять на выборы. Одним словом, законы — это одна вещь, а исполнение их — другая. Мало ли что говорится хотя бы в законах и государевых актах! Это лозунг, введенный Столыпиным, которого правительство, хотя и с меньшим нахальством, нежели при Столыпине, держится и поныне и будет впредь держаться, покуда не произойдет чего-либо особого!..
    В чем же заключался существенный недостаток выборного закона, последовавшего после 17 октября? Главнейше в том же, в чем заключался недостаток закона 6 августа, ибо выборный закон 17 октября не мог изменить главную черту закона 6 августа — его, если можно так выразиться, крестьянский характер. Тогда было признано, что держава может положиться только на крестьянство, которое по традициям верно самодержавию.
    — Царь и народ!..

    Каторга. Клепка кандалов
    Каторга. Клепка кандалов

    Когда же крестьянство без всякого другого ценза, кроме ценза «крестьянство», в значительном числе явилось в Государственную думу по закону 17 октября, то оказалось, что оно или беспрограммно, или имеет одну лишь программу — «дополнительный надел землею, продолжение действия великого императора-освободителя». А когда правительство — уже Горемыкина — явилось в Думу и сказало: «Земли ни в каком случае, частная собственность священна», то тогда крестьянство пошло не за царским правительством, а за теми, которые сказали: «Первое дело мы вам дадим землю да в придаток и свободу», т.е. за кадетами (Милюков, Гессен) и трудовиками.
    При создании этого закона [о выборах] доминировали две, впоследствии друг друга исключавшие мысли, с одной стороны: только крестьянство осталось верно неограниченному самодержавию, а с другой: мы поэтому соберем преимущественно крестьянскую Думу. Но упустили из виду, что первая мысль находится в соответствии со второй только при условии, что и политика неограниченного самодержавия останется прежняя, по которой народ мог искать высшей справедливости только у царя самодержца, а когда политика эта одновременно с созывом Думы изменилась, и то, что самодержец Александр II считал справедливым, самодержец Николай II признал преступным поползновением на чужую священную собственность, то всё положение вещей перевернулось.
    Тогда именно лица, которые имели большой полный карман, а особливо земельную собственность, из будирующих либералов, мечтающих об ограничении своего монарха, с испугу забыли всё прошедшее, и многие из них начали кричать:
    — Царь, явилась крамола, требуют уничтожения основ, на которых зиждутся современные культурные государства, священного права собственности. Твои ближайшие слуги по малохарактерности или коварству тебе изменяют, гони их, а тех, которые просят тебя продолжать политику наделения землею крестьянства, примененную твоим великим дедом, казни их, ссылай и сажай в тюрьму.
    Явился и галантный, обмазанный с головы до ног русским либерализмом, оратор школы русских губернских и земских собраний, который и совершил государственный переворот 3 июня, уничтожив выборный закон 17 октября, и введший новый закон 3 июня — закон, который очень прост с точки зрения принципов, положенных в его основу, ибо он основан только на таком простом принципе: «получить такую Думу, которая в большинстве своем, а следовательно, и в своем целом была бы послушна правительству. Думцы могут для близира и говорить громкие либеральные речи, а в конце концов сделают так, как прикажут» [речь здесь, разумеется, идет о П.А.Столыпине. — Прим. ред.].
    ...Когда я еще был в Америке, я уже говорил, что тогда все наиболее консервативные государственные деятели веровали в то, что оплот консерватизма лежит в крестьянстве, и посему и Дума первая вышла по преимуществу Думой крестьянской. Если бы действительно крестьянство было только консервативно, как это предполагали, то ограниченное число представителей либеральных профессий, а равно рабочих, не могло бы совершенно изменить характер Думы; все-таки первенствующее положение, первенствующее влияние при выборе Думы принадлежало бы крестьянству, и, может быть, Дума эта постепенно сделалась бы благоразумной и даже консервативной, если бы к ней иначе отнеслось правительство. В то время крестьянство, а, следовательно, и значительная часть Думы поддерживали идею принудительного отчуждения земли в пользу крестьянства, т.е. в некотором роде хотели провести ту же самую меру, которую провел император Александр II при освобождении крестьян. Такое стремление естественно вызвало отпор со стороны правительства, и за этот отпор правительство винить нельзя ни в коем случае: но правительство погрешило в том, что оно не дозволило Думе обсуждать вопрос о земельном устройстве крестьян.
    Согласно основным законам, Государственная дума — это есть первая законодательная инстанция. То, что Дума представляет Государственному совету, не составляет для Государственного совета обязанности принять мнение Государственной думы. Государственный совет мог устранить все те крайности, которые Дума по крестьянскому вопросу могла бы ему, Государственному совету, представить.
    Не подлежит никакому сомнению, что правительство не сомневается и не сомневалось, что Государственный совет, половина членов которого назначена его величеством, никоим образом не согласился бы с Государственной думой во всех ее крайних мнениях относительно земельного устройства крестьян. Если бы даже, что совершенно ожидать было невозможно, Государственный совет согласился или принял бы некоторые из крайностей Государственной думы, то и тогда от его императорского величества зависело закон не утвердить. Между тем, по предложению Горемыкина было решено ни в коем случае не допустить Государственную думу до обсуждения вопроса о крестьянском земельном устройстве, в который бы вошло принудительное отчуждение частновладельческих земель. И как только Дума начала обсуждать вопрос о земельном устройстве с точки зрения принудительного отчуждения частновладельческих земель, конечно, за плату, правительство решило заранее Думу такую разогнать.
    Предложение о такого рода действиях правительства было сделано Горемыкиным в одном из заседаний под председательством государя императора, когда я еще был председателем Совета, и это было одною из причин, которая вынудила меня оставить пост председателя Coвета министров, так как я с подобного рода образом действий согласиться не мог.
    Я держался убеждения, что пусть этот вопрос перегорит в горниле Государственной думы: чем больше Дума его будет обсуждать, тем более она, Дума, будет встречать затруднений к осуществлению идеи принудительного отчуждения, которое легко проводится на бумаге, но гораздо труднее могло быть осуществлено в жизни.
    Несомненно, что по мере обсуждения этого вопроса в Думе в самой стране во многих классах населения явились бы протесты против такой меры. Только вследствие одного слуха о том, что такая мера может быть проводима в Государственной думе, явилось объединение: как дворян, так и вообще частных собственников.
    Несомненно, что опасность или признак опасности отчуждения частновладельческой собственности послужила к поправению наших земств, но так как правительство Горемыкина категорически противилось самому обсуждению такой меры в Государственной думе, то вследствие этого Дума, и без того левого направления, совершенно бросилась в левую сторону.
    Между правительством и Думою явились такие обостренные отношения, что никаких дел вести в Думе было невозможно.
    Министр внутренних дел Столыпин входил в сношение с местными начальниками о том, как они считают: можно ли решиться разогнать Думу, не произойдет ли от этого общего смятения, или нельзя? Московский градоначальник генерал Рейнбот мне рассказывал, что Столыпин особливо боялся возмущения в Москве, и поэтому он узнавал по телефону — может ли он положиться, что в Москве не произойдет революция в случае, если Дума будет разогнана.
    О том, что закрытие Думы будет иметь последствием возмущение в России, и возмущение не психологическое, но физическое, сама Государственная дума и в особенности представители конституционно-демократической партии (кадеты) усиленно проповедовали и распространяли по этому предмету различные слухи. Слухи эти, видимо, действовали на правительство и смущали правительство.
    Столыпин был особенно озабочен Москвой, вероятно, потому что перед этим в московского генерал-губернатора адмирала Дубасова была брошена бомба. В это время вообще происходили отдельные анархические выступления.
    Одновременно с роспуском Государственной думы последовало и увольнение Горемыкина и назначение на его место Столыпина.
    В то время Столыпин крайне либеральничал: он говорил в Думе весьма либеральные речи, давал всевозможные обещания. Он проповедовал и полную веротерпимость и обещал уничтожение всяких исключительных положений, существовавших и поныне существующих для крестьян, и расширение образования, и различные блага инородцам и т.д.
    В это время, вслед за роспуском Государственной думы, произошло так называемое «Выборгское воззвание». Выборгское воззвание заключалось в том, что, как только Дума была закрыта, некоторые из членов Государственной думы, преимущественно из партии кадетов, направились в Выборг, устроили там митинг, на котором и подписали известное Выборгское воззвание, воззвание, которое приглашало всех крестьян протестовать против произвольного роспуска Думы и, между прочим, прекратить уплату государству податей и налогов. Конечно, это действие было совершенно революционное и непатриотичное.
    Члены Думы собрались в Выборге, боясь, что в другом месте они будут сейчас же разогнаны. В Выборге же они успели составить митинг и подписать воззвание, хотя и там когда они собрались, то в скором времени были предупреждены губернатором, что они должны разойтись, иначе он должен будет принять меры. На этом воззвании подписалось несколько лиц, вполне благоразумных и вполне достойных, так, например, профессор Петражицкий, инженер Михайлов — член Государственной думы от Черноморской области и некоторые другие, которые совсем не сочувствовали этому воззванию, но не могли не подписать, так как иначе они были бы обвинены своими товарищами в трусости; с другой стороны, некоторые члены Государственной думы совершенно случайно не подписали этого воззвания, так как не знали о том, что митинг этот на другой день состоится в Выборге. Так как все члены, подписавшие воззвание, были затем судимы и обвинены и понесли кару в виде тюремного заключения, а главное — лишились навсегда права быть выбранными в Государственную думу, то те члены, которые случайно не подписали этого воззвания, конечно, значительно выиграли.
    Перед закрытием Государственной думы вся Петербургская и Киевская губернии были объявлены на военном положении. 12 августа последовало покушение на жизнь Столыпина на Аптекарском острове, а 13 августа — убит командир Семеновского полка генерал Мин, который усмирял московское восстание, и усмирял весьма успешно, что ему делало большую честь. К сожалению, после усмирения восстания он допустил многие эксцессы, не вызванные, и эти эксцессы не могут быть ничем оправданы.
    Покушение на жизнь Столыпина, между прочим, имело на него значительное влияние. Тот либерализм, который он проявлял во время Первой государственной думы, что послужило ему мостом к председательскому месту, с того времени начал постепенно таять, и в конце концов Столыпин последние два-три года своего управления водворил в России положительный террор, но самое главное — внес во все отправления государственной жизни полнейший произвол и полицейское усмотрение. Ни в какие времена при самодержавном правлении не было столько произвола, сколько проявлялось во всех отраслях государственной жизни во времена Столыпина; и по мере того как Столыпин входил в эту тьму, он всё более и более заражался этой тьмой, делаясь постепенно всё большим и большим обскурантом, всё большим и большим полицейским высшего порядка, и применял в отношении не только лиц, которых он считал вредными в государственном смысле, но и в отношении лиц, которых он считал почему бы то ни было своими недоброжелателями, самые жестокие и коварные приемы.
    Мне несколько лиц говорило, что после катастрофы на Аптекарском острове, когда он в разговорах проводил такие мысли, которые совершенно противоречили тому, что он говорил ранее, когда он был предводителем дворянства в Ковно, губернатором в Саратове, а потом министром внутренних дел, то он на это отвечал: «Да, это было до бомбы Аптекарского острова, а теперь я стал другим человеком».

    Вторая дума.

    Государственный переворот
    3 июня 1907 года

    Дача на Аптекарском острове после покушения на Столыпина
    Дача на Аптекарском
    острове после
    покушения на Столыпина

    20 февраля открылась Вторая государственная дума. Вторая государственная дума по направлению своему мало отличалась от Первой думы. Разница заключалась только в том, что ко Второй думе революционное брожение и вообще крайнее увлечение уже несколько поостыли, а затем — в Думу эту не попали многие выдающиеся деятели, которые были в Первой думе и которые были устранены Столыпиным от выборов вследствие Выборгского воззвания и особого толкования закона о лицах, подвергшихся привлечению к следствию и суду. Они были устранены от выборов в Государственную думу таким способом: вначале Столыпин держал всех привлеченных лиц, не назначая суда, — а лица эти, будучи под судом, не могли выбираться, а потом посредством применения такой статьи, в силу которой лица эти лишились права выбора в Государственную думу, независимо от тюремного заключения.
    Для меня было ясно, что сущность думских воззрений Второй государственной думы будет такая же, как и Первой и, если бы по тому же закону продолжали выбирать и последующие Думы, то сущность последующих Дум была бы та же самая, как и предыдущих. Сущность же эта заключается в том, что Дума не может не иметь своих самостоятельных убеждений, соответствующих народному самосознанию данного времени; она не может быть в услужении у правительства и ее члены — дежурить в приемной у председателя Совета министров и у других министров. А направление правительства совершенно явно выказалось, и оно заключалось в том, чтобы править Россией не в соответствии с народным самосознанием, а в соответствии с мнениями, большей частью эгоистичными, а иногда и просто фантазиями кучки людей, находящихся вблизи трона, то, очевидно, Дума, выбранная по закону, изданному после 17 октября, никоим образом и ни в каком случае не могла бы ужиться с таким правительством.
    Но Столыпин этого, по-видимому, не понимал или не хотел понимать, рассчитывая, что в конце концов Дума подчинится фантазиям и государственным экспериментам правительства, имеющего почву не в уважении и популярности России, а в выборе, основанном на угодничестве тех лиц, которые понравились.
    Когда открылась Вторая государственная дума, то, конечно, прежде всего, приступили к рассмотрению бюджета. Этим думали в значительной степени занять и отвлечь внимание Государственной думы от более колких вопросов, но так как с первого же раза обрисовался характер Думы, то правительство многие из тех законов, которые оно издало по статье 87-й, а главным образом законы характера политического и полицейского, не представило в Государственную думу, почему законы эти потеряли свою силу, хотя на практике то же самое продолжало действовать, но не в силу закона, а в силу сепаратных распоряжений и произвольных действий правительства.
    7 мая последовало правительственное сообщение в Государственной думе и Государственном совете «о задержании членов преступных сообществ, поставивших целью посягнуть на жизнь государя, великого князя Николая Николаевича и Столыпина». Дело это затем слушалось в с.-петербургском военно-окружном суде в августе месяце. Но так как оно слушалось при закрытых дверях, разобраться в этом деле крайне трудно.
    Меня уверяют — это мнение поддерживают и заграничные левые издания — что будто бы всё дело если не вполне, то в значительной мере, было выдумано и провоцировано для того, чтобы произвести впечатление на общество.
    Я, со своей стороны, не берусь поддерживать такое мнение, хотя, с другой стороны, после всех историй с провокациями, с Азефом и прочими историями, касающимися действий секретной полиции и самого Столыпина, я бы не дал свою руку на отсечение в доказательство того, что покушение это действительно имело место.
    Во время междудумья по статье 87-й [позволявшей правительству законодательную деятельность в отсутствие представительного собрания — Думы. — Прим. ред.], между прочим, также был издан и закон «Об ответственности за восхваление преступных деяний в речи и печати». Правительство не хотело прекратить действие этого временного закона вследствие непредставления его в Государственную думу, почему закон этот и был представлен в Государственную думу, но 21 мая он был Думою отклонен. Всё время проявлялось явное разногласие между деятельностью правительства и деятельностью Государственной думы. Было ясно, что так дело идти не может, а потому Столыпин начал разрабатывать вопрос о том, каким образом сделать так, чтобы под благовидным предлогом распустить вторую Государственную думу и затем, в случае разгона второй Думы, решить вопрос, как поступить: собрать ли третью Думу или же сделать couр d’etat — государственный переворот.
    К этому времени Столыпин приобрел уже значительную силу и в глазах императора и придворной партии. Столыпина заключалась в одном его несомненном достоинстве — в его темпераменте. По темпераменту Столыпин был государственный человек, и если бы у него был соответствующий ум, соответствующее образование и опыт, то он был бы вполне государственным человеком. Но в том-то и была беда, что при большом темпераменте Столыпин обладал крайне поверхностным умом и почти полным отсутствием государственной культуры и образования! По образованию и уму ввиду неуравновешенности этих качеств Столыпин представлял собою тип штык-юнкера.
    Но государю и придворной партии, по-видимому, нравились его отважность и его храбрость; что же касается других качеств, то для оценки их не было достаточно компетентных судей.
    Я с своей стороны даже думаю, что если бы Столыпин был один, не имел вокруг себя семейства, то он бы не обратился в то, чем он стал; он бы делал ошибки по отсутствию государственного образования, делал бы, может быть, резкие, неуместные выпады, но оставался бы уважающим себя честным государственным деятелем.
    Но, как говорят все лица без исключения, имевшие с ним дело, Столыпин, будучи человеком с темпераментом и с большим самостоятельным темпераментом в отношении всех, терял этот темперамент, когда он имел отношение к своей супруге.
    Супруга Столыпина делала с ним всё, что хотела; в соответствии с этим приобрели громаднейшее значение во всем управлении Российской империи, через влияние на него, многочисленные родственники, свояки его супруги.
    Как говорят лица, близкие к Столыпину, и не только близкие лично, но близкие по службе, это окончательно развратило его и послужило к тому, что в последние годы своего управления Столыпин перестал заботиться о деле и o сохранении за собою имени честного человека, а употреблял все силы к тому, чтобы сохранить за собою место, почет и все материальные блага, связанные с этим местом, причем и эти самые материальные блага он расширил для себя лично в такой степени, в какой это было бы немыслимо для всех его предшественников.
    Вторая государственная дума была распущена 3 июня 1907 г.
    Я помню, что перед роспуском Думы сам министр двора [барон Фредерикс] пришел ко мне, по собственной ли инициативе или не по своей инициативе — этого я не знаю. Разговор между нами происходил в моем кабинете, в котором висит портрет императора Александра III.
    Министр двора поставил мне вопрос: не могу ли я дать совет, что делать? На что я ответил барону Фредериксу, что мне трудно дать совет, так как я не знаю о всех обстоятельствах дела. Ответ этот барон Фредерикс, по-видимому, почел за желание с моей стороны уклониться, так как вообще после 17 октября было в моде такое предположение: что я, мол, знаю, как спасти Россию, но только не хочу этого сделать. Тогда барон Фредерикс сказал мне:
    — Наверное, граф, вы знаете, как бы следовало поступить. Скажите, как бы вы поступили?
    Я на это рассердился и дал ему такой ответ:
    — Я действительно знаю, как бы следовало поступить, но только не могу вам сказать, так как это будет бесполезно, потому что сделать то, что я вам порекомендую, вы все-таки не сможете.
    Барон Фредерикс продолжал настаивать:
    — Нет, вы все-таки скажите: что же следует сделать, может быть, мы это сделать можем.
    Тогда я обернулся к портрету императора Александра III и, показав на портрет, сказал: «Воскресите его!»
    Новое положение о выборах в Государственную думу выработал пресловутый Крыжановский, который был товарищем министра внутренних дел, а при Столыпине и его головою.
    Как мне говорили, было всего только одно заседание Совета министров, рассматривавшее этот закон. Во всяком случае, закон этот был выработан крайне наспех; он был выработан до такой степени наспех, что, как мне достоверно известно, некоторые его части менялись уже тогда, когда закон этот набирался в типографии.
    Было решено распустить Вторую государственную думу и немедленно, согласно основному закону, назначить срок для выборов в новую Думу, но только уже по новому выборному закону, иначе говоря, — сделать государственный переворот, ибо, согласно основному закону, всякие изменения в законе о выборах могут производиться не иначе, как через Государственную думу и Государственный совет.
    Решив сделать этот coup d’etat, тем не менее, не решились, распуская или разгоняя Думу, не назначить срок для выборов в новую Думу и не дать нового выборного закона, т. е. не решились вполне уничтожить 17 октября или, иначе говоря, уничтожить законодательные учреждения, а только решили сделать такой закон, чтобы Государственная дума была вполне послушна.
    Затем нужно было найти и предлог для роспуска Думы.
    2 июня последовало сообщение: «Об обыске 5 мая у члена Государственной думы Озоля, о раскрытии замысла 55-ти членов Государственной думы социал-демократической партии ниспровергнуть существующий государственный строй и о привлечении указанных 55-ти членов Государственной думы к ответственности». Этим сообщением произвели, конечно, впечатление на Россию, а 3 июня, т.е. на следующий день, последовал манифест о роспуске Государственной думы и о назначении новой Думы на 1 ноября 1907 г. по новому выборному закону; тогда же было опубликовано и новое положение о выборах в эту Думу.
    Как утверждают, опубликование 3 июня 1907 г. о замыслах 55-ти членов Государственной думы ниспровергнуть существующий государственный строй было в значительной степени провоцировано и преувеличено; этого замысла не было, всё это в значительной степени провокация министерства внутренних дел.
    С своей стороны я имею основание думать, что это не именно так: Столыпин воспользовался некоторыми желаниями членов социал-демократической партии произвести смуту для того, чтобы облечь эти желания в замысел, имеющий государственное значение; это было сделано для того, чтобы произвести такое впечатление о грозящей государству опасности, чтобы общественное мнение легче переварило государственный переворот 3 июня 1907 г.
    Переворот этот по существу заключался в том, что новый выборный закон исключил из Думы народный голос, т.е. голос масс и их представителей, а дал только голос сильным и послушным: дворянству, чиновничеству и частью послушному купечеству и промышленникам.
    Таким образом, Государственная дума перестала быть выразительницей народных желаний, а явилась выразительницей только желаний сильных и богатых, желаний, чаемых притом в такой форме, чтобы не навлечь на себя строгого взгляда сверху.
    По форме же переворот этот заключался в том, что он совершенно нарушил основные государственные законы, изданные в мое министерство,
    после 17 октября 1905 г.

    TopList