© Данная статья была опубликована в № 07/2001 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 07/2001
  • Запастись терпение

    учитель истории: портрет коллеги

    Алексей ГРИГОРЬЕВ

    Запастись терпением

    Статья опубликована при поддержке ООО “Адидас”. Если вы цените удобство, качество и стиль, то спортивная одежда фирмы adidas – ваш выбор. А где может быть удобнее приобрести товары adidas чем в интернет магазине. купить спортивную сумку, кроссовки и многие другие товары с доставкой на дом. Все это легко сделать в официальном интернет магазине adidas на сайте www.adidas.ru.

    Помещая на наших страницах материалы по истории и методике ее преподавания, публикуя фрагменты учебных пособий и исторических источников, мы стараемся — в меру наших скромных сил — не забывать о тех, кто эти материалы и публикации использует.
    В новом году нового тысячелетия планируется подготовить ряд статей — портретов наших читателей, которые учат детей в самых разных, подчас тяжелых, условиях в самых разных школах всех регионов нашей страны.
    Разговор пойдет не столько об опыте преподавания, хотя без этого тоже не обойдешься, но об опыте работы учителя, опыте жизни...
    Наши читатели должны, как нам кажется, иметь представление о том, чем занимаются их коллеги, какие преодолевают трудности и каких добиваются успехов.
    В далекое прошлое ушли и сытое (хотя часто идеализируемое) благополучие учителей дореволюционных гимназий, и вызывающее ныне иронию ленинское обещание поставить профессию учителя «на недосягаемую высоту».
    Хорошо, что сама профессия всё же осталась. Как и те люди, которые посвятили ей силы, время, часто — саму свою жизнь.
    Именно таков наш первый герой — сельский учитель истории из Тверской области Алексей Сергеевич Григорьев.
    Мы надеемся, что читатели «Истории» поддержат наше начинание и смогут указать редакции героев следующих публикаций, описать их в своих письмах. Особо благодарны мы будем тем, кто сможет интересно и содержательно поведать о самом себе — личности наиболее знакомой и понятной.
    Будет здорово, если эти рассказы вы снабдите каким-либо иллюстративным материалом.

    Как я попал в село? — Как и многие. Родился здесь, недалеко, уехал учиться, работал учителем на Дальнем Востоке. Забрал туда мать: здесь, о чем теперь забывают, никогда особенно сладко колхознику не приходилось. Главная мечта была — уехать. После школы, после армии. В Москву или в Питер. В Калинин, Тверь нынешнюю, наконец. Если в Торжок или в Кувшиново, в райцентры то есть, считалось — неудачно устроился.
    Но мать там не прижилась. Ей, пожилой, трудно было. В городе всё чужое, да и природа на Дальнем Востоке другая. Тоже красивая, но другая, привыкать надо. А старому человеку трудно.
    И я решил: если я мать на ее родину не могу вернуть, чтобы она хоть на старости смогла пожить как ей хочется, то что я вообще могу в этой жизни? Конечно, самому тоже хотелось: детская память, она в основном хорошее сохраняет.
    Впрочем, на старое место так и не попали. Там уж совсем плохо стало: ни доехать, ни купить что-нибудь. В РОНО предлагали, я смотрел и выбрал вот это самое село — Борзыни Кувшиновского района.
    Больше всего привлекло, что от станции близко — тридцать километров. Как раз здесь дорогу построили, шоссе асфальтированное. Тогда, десять лет назад, никто и представить не мог, что автобусный маршрут на этом шоссе упразднят.
    Теперь понятно: ездят в основном пенсионеры — льготники, а выручки — никакой. Получается нерентабельно. Летом ходит коммерческий автобус Ленинград — Осташков, дачники на нем ездят. Теперь ведь часто такое наблюдается: вышел ленинградец или москвич на пенсию, заводит здесь, в родных местах дачу. Часто дома по наследству получают, да и купить здесь приличный пятистенок — не проблема. Один переехал — подтягиваются знакомые, сослуживцы. Так что летом здесь жизнь совсем другая. Но о дачниках, которые возвращаются, я еще говорить буду.
    Работать после городской школы оказалось сложновато. Очень уж неперспективно всё выглядело: и школа, и село, и сами ученики. Нужно было за что-то «зацепиться», чтобы заинтересовать ребят и, чего греха таить, самого себя. Без интереса — стойкого и захватывающего — удовлетворения не чувствуешь, начинаешь номер отбывать.
    Так вот, для меня такой зацепкой стало краеведение. Здесь, на тверской земле, краеведов вообще много, они стараются сотрудничать. Исторические места — на каждом шагу, одни помещичьи усадьбы с их бывшими владельцами чего стоят. На самом высоком уровне это и Пушкин, который здесь бывал, и Салтыков-Щедрин, тверской вице-губернатор, и Бакунин. Есть уровень пониже, а есть фигуры широкой публике малоизвестные, но очень яркие.
    Например, помещики здешние — Беклемишевы. Сами по себе вроде бы личности рядовые. А ведь происходят они от знаменитого Ивана Никитича Берсеня-Беклемишева, того самого любимца Ивана III, который затем осмелился критиковать великого князя Василия Ивановича, что тот все дела «сам третей у постели решает». За это его, наверное первого в отечественной истории, обвинили в шпионаже в пользу Турции. Казнили, разумеется, но осталась от него память — Беклемишевская башня в Московском кремле. И потомки — здесь, под Тверью.
    А места эти — глухие, между Осташковым, Торжком и Вышним Волочком. Про нас шутят, что сюда «даже немец не дошел». И действительно, двигались гитлеровцы через тогдашний Калинин по железной дороге к Москве, значит к востоку от нас. А к западу — наступали на Осташков, город взяли. А сюда так и не добрались. Хотя из наших краев мобилизовали много народу «на окопы» — строить укрепления там, где Красная армия оборонялась. Многие не вернулись и до сих пор непонятно, кто они? Не солдаты, не жертвы оккупации…
    Так занялся я краеведением, сначала всё больше про «знатных земляков» интересовался. А потом понял, что это всё же для тех, кто к библиотекам и архивам поближе. А у меня здесь — крестьянские семьи с их судьбами. Можно хоть по каждому двору историю писать, если, конечно, не к завтрашнему дню, а постепенно и планомерно.
    Вот так и родилась мысль создать то, что теперь называется «Музеем крестьянских родословных». Работали и работаем вместе с учениками: уже с пятого класса начинают они собирать материалы о своих родственниках, о соседях. Записывают рассказы, заполняют специальные формуляры, ведут переписку.
    Ходим по деревням, восстанавливаем их старинные планы, можем проследить историю домов. Здесь — ведь тоже интересно — большинство домов поставили в двадцатые. Сначала советская власть землю дала, затем — НЭП, самый расцвет крестьянского хозяйства. Деньги завелись, стали строить.
    Дом, где мы сейчас разговариваем, — постарше. Его строил Калинин, купец был такой у нас. Вообще, здесь в селе купцы жили, и не один. Так вот, этот Калинин подавился рыбой и умер. В 1908 г., ни Столыпинской реформы, ни революции не дождавшись. Дом перешел к зятю его. Когда началась коллективизация, зятя этого раскулачили, посадили, пять лет он сидел. А у него — брат героем Советского Союза стал. В соседней деревне жил. Там и знак на его доме есть.
    Здесь школа была, теперь она рядом, а дом этот двухэтажный Музею нашему передали. Здесь же я веду свои уроки: классы маленькие, больше семи человек редко собирается.
    Тут же и музейные заседания, Совет музея — есть у нас такой демократический орган... Людей сюда приглашаем, встречаемся с ними, рассказывают...
    Кстати, в 1998 г. внучка этого Калинина, который рыбой подавился, тоже приехала, неожиданно так. Вернее сказать, сын привез — пожилая уже...
    Я иду, они возле ограды стоят.
    — Что Вы, — спрашиваю, — смотрите?
    — Это, — говорит, — дом моего дедушки...
    Они из Ленинграда. Я их завел внутрь, они посидели. Она говорит:
    — Вот тут у нас была зала, елку здесь ставили, на елку сюда дети собирались. Со всех окрестных домов приходили...
    К окну подошла:
    — Ой, так это ж река Семынь по ней лес сплавляли.
    (Река наша впадает в Поветь, Поветь — в Тверцу, Тверца — в Волгу... Сейчас — по колено.)
    Дальше вспоминает:
    — Здесь спальня, здесь столовая...
    Плачет. Все-таки приятно, что и дом остался, и деда ее помнят, и родню знают: у нас все эти родословные расписаны. Ей интересно, нам — тоже.
    Вот я теперь по деревням хожу, меня знают, я здороваюсь. Дачникам надоедаю — у кого адреса бывших односельчан узнаю, кто из города из чулана или здесь с чердака что-нибудь для музея подарит.
    На втором этаже — все «предметы старины». Ткацких станов много: здесь издревле лен разводили, так что половики раньше в каждом доме ткали. Есть и работающие. Только у меня к этой стороне дела душа лежит меньше. Экспонатов таких можно, конечно, насобирать. Они не пропадут, да и в каждом краеведческом музее есть. А вот люди — те пропадают, забываются. Уехал из села, сбежал из колхоза, с войны не вернулся. Выселили, наконец. И всё.
    Где-то он, конечно, живет, что-то кому-то рассказывает. Человек становится частью чужой истории, а сам очень именно здесь нужен. Ведь здесь — его корни, родственники, дом…
    Вот я о дачниках говорил. Многие из них привозят сюда фотографии старые семейные, рассказывают, дают адреса бывших односельчан. Заражаются здесь поиском. Сотрудничают, и с удовольствием.
    Нам же с ребятами всё это интересно. Расскажет ребенку что-нибудь бабушка о соседе, он запишет. А потом: вот этот самый сосед, сорок лет назад вроде бы потерявшийся! Внук его приехал или написал. Сразу для него место находится, обо всех родных выспросишь. И тянется ниточка, разматывается понемногу…
    У нас здесь сменная экспозиция, по отдельным деревням, в месяц по одной, затем меняем. Сейчас здесь представлена деревня Петрово. Текст написал учитель труда, собрали воспоминания жителей, фотографии сделал дачник, подарил нам...
    Тут следовало бы на бедность пожаловаться: того нет, этого нет, до ближайшего архива в один день не обернешься. Но ведь ребята теперь другую историю видят. Раньше казалось, что здесь ее и не было вовсе. История, она в Москве, в Петербурге, в Твери, где угодно, только не у нас. Сейчас не так. Мы сами историки, пишем свою летопись, свои открытия делаем.
    Когда здесь работаешь, нет смысла гадать, что там твои ученики будут делать дальше, важно заложить фундамент какой-то для жизни. И планировать долговременно что-то не нужно: получился урок лучше, чем прошлогодний, значит — в будущем году еще лучше будет... И дети, соответственно. Первые мои выпускники уже своим детям что-то неординарное рассказывать будут из того, что у меня на уроках узнали. Про деревню, про семью, про родню... Значит, уровень тех, кто придет в школу через два-три года будет уже выше. Даже на мой век хватит. Здесь, конечно, терпение нужно. Иначе не стоит и начинать.
    Вот с музеем то же самое. Кому он вроде бы нужен, кроме меня и ребят? Но вот, уже кто-то приезжает, кто-то интересуется. Невелика, конечно, честь, да велика радость. Уже, получается, не зря печи топлю. Это первое, что на ум приходит. Здесь, в доме, купец Калинин хорошо жил: шесть печей. Зимой всё топить надо. Дрова, слава Богу, школа дает, остается только на санках привезти — метров двести, огонь развести, загрузить. А дальше как в старом анекдоте: «... и так шесть раз». Вставать, конечно, приходится пораньше. Внучка помогает. Даже платить за печки стали; правда не сразу и мало, но начинать-то надо было бесплатно. Чтобы все поняли, что всерьез это...
    Вот церковь у нас в селе: о ней можно было бы много написать, жаловаться, что ремонтировать некому. А мы опять от человека пошли, разыскали материалы о священнике ее, Сиротине, дочку его отыскали. Дети этого священника наверняка в этот дом на елку ходили.
    Об этом внучка написала работу, послали на конкурс «История моей семьи». Вторая премия, исследование в Вашей газете опубликовали. Есть чем похвастаться, а главное — стали замечать. В Музей уже приезжают из района, из области... Вы вот из Москвы приехали.
    Мне кажется, что краеведением только так заниматься можно — снизу. Составляем родословные, находим новых персонажей. Известные краеведы начинают внимание обращать, нашим материалом пользуются. Записанные школьниками воспоминания становятся востребованными, факты уже не сами по себе, а ложатся каждый в уже освоенное место.
    Сейчас готовимся к юбилею. Был такой Львов Николай Александрович, совсем русский человек: и архитектор, и поэт, и композитор. Двести пятьдесят лет со дня рождения его исполняется. Сам он тверской, здесь у него у самого имение было, да еще и чужими управлял. И строил, строил, строил…
    Тут в пяти километрах от нас деревня Горницы с бывшей усадьбой и церковью. Так вот он и строил. От усадьбы практически ничего не осталось: там столько хозяев сменилось, что об этом отдельно писать нужно. И валенки валяли, и шерсть пряли. А вот церковь — цела, сохранилась вполне прилично.
    Львов, он образования систематического никакого не имел, а работал «по вдохновению», да и читал много. Усадебная архитектура — его конек, даже теорию разработал о сочетании построек с ландшафтом. Так что каноны не почитал, а действовал сообразно со здравым смыслом. Церковь в Горницах — тому подтверждение. По всем правилам абсида, где алтарь находится, бывает одна. Располагают ее на восточной стороне, против главного входа. Здесь же абсид две — с востока и с запада. В одной — алтарь, в другой — дверь. Строение получается симметричным, а главный вход с парадным портиком повернут в сторону усадьбы. Кроме как у Львова, такого ни у кого не увидишь. И колокольня, которая у всех на центральной оси, здесь смещена в сторону усадьбы, чтобы от-туда лучше вид открывался. Для конца XVIII в. — явление абсолютно неординарное, как и сам Львов.
    Вот и будет у нас здесь торжество, съедутся со всей России, и в школе у меня — праздник.
    Ребята уже привыкли, что дело у них есть и что нужны они для других. На старших смотрят, привыкают. Преемственность образуется.
    Эта комната называется у нас учебно-исследовательский кабинет... Здесь пишутся наши работы. Все они сохраняются, чтобы использовать, сравнивать. Особо храним работы одного из первых исследователей-школьников. Саша Яковлев, Сашенька, умер в 1997 г. Мы с ним начинали, ездили в Москву на конкурс рефератов. Был такой при Станции юных туристов. Выступали, понравился мальчик. И всё...
    Вот его последняя прижизненная фотография... заболел белокровием, не стало его за одну неделю... Как раз собирались в поход — материал для музея собирать. Он приходит, говорит:
    — Алексей Сергеевич, я не пойду.
    — Чего же ты не пойдешь? — спрашиваю.
    — Да вот, что-то чувствую себя плохо.
    — Ну, — говорю ему, — оставайся.
    Мы там два дня были, с ночевкой ходили: для нас это целое путешествие, чтобы так, по своим делам, от села к селу. Вернулись, он уже в Твери, в больнице... Вот таким и запомнился — первым, первым везде... И экскурсоводом был первым в нашем музее.
    Видите, уже своя история у нас есть. И трагическая — как настоящая. Но доброго всё же больше. Главное — свое, трудовое. Если бы еще со всем остальным так же…

    TopList