© Данная статья была опубликована в № 31/1999 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 31/1999
  • Символы-образы и мифы войн

    Елена Сенявская

    Символы-образы и мифы войны

    Общество всегда в той или иной степени нуждается в сохранении устойчивого, здорового морально-психологического состояния. Эта задача решается различными способами, в том числе и с использованием возможностей властных структур.

    Государство, как правило, ставит общественно значимые цели, в том числе и такие, что способны на время вывести общество из состояния стабильности. Поэтому государство вынуждено искать инструменты воздействия на общественное сознание — для обеспечения поддержки своих целей и восстановления психологического равновесия.

    Система таких инструментов весьма сложна. При этом нельзя забывать, что власть, государство — всего лишь часть общества. Существуют и непосредственные механизмы саморегуляции общества, действующие на разных уровнях его организации.

    Любая, а тем более крупномасштабная война является экстремальной для общества ситуацией, нарушающей привычное течение жизни, подвергающей жесткому испытанию существующую в мирных условиях систему ценностей, моральное здоровье общества, его психологическую устойчивость. Регулирование (и саморегулирование) морально-психологического состояния общества является поэтому одним из важнейших факторов мобилизации его ресурсов в чрезвычайных военных условиях.

    •  

    Итак, и власть, и самые различные внегосударственные институты во время войны решают мобилизационные (в самом широком смысле) задачи. Существенную роль при этом играет формирование и восприятие массовым сознанием героических символов и мифов, вдохновляющих на борьбу. Упомянутые символы в некоторых случаях создаются целенаправленно, искусственно (благодаря государственной пропаганде), а затем более или менее успешно внедряются в общественное сознание; порой они складываются спонтанно, без каких-либо усилий официальных органов, призванных поддерживать боевой дух армии и народа.

    Что же такое героические символы и для чего они нужны обществу (и власти!) в экстремальных военных условиях?

    Подобные символыэто обобщенные, очищенные от второстепенных деталей, частностей образцы индивидуального, группового, массового поведения, на которые общество ориентирует своих членов.

    Символы приобретают значение самостоятельной социальной ценности, становятся предметом подражания в жизни и идеологическим инструментом — инструментом агитации, пропаганды, воспитания.

    Символы весьма часто носят персонифицированный характер, возникают в результате обобщения и некоторой мифологизации реальных подвигов, совершенных вполне конкретными людьми в конкретных же ситуациях.

    Например, в годы Великой Отечественной войны символический характер приобрели фигуры Александра Матросова, Зои Космодемьянской, Виктора Талалихина, Николая Гастелло, Юрия Смирнова. Символами массового, группового героизма стали тогда герои-панфиловцы, молодогвардейцы-краснодонцы.

    Героические символы порождали феномен массового подражания, тиражирования образца. История знает сотни матросовцев, талалихинцев, гастелловцев. Это, безусловно, не значит, что сходное поведение в типовых ситуациях (постоянно воспроизводящихся на войне, как и в иных сферах человеческой деятельности) было исключительно подражательным; десятки людей совершали подобные подвиги, даже не зная об образце, многие — раньше, чем их совершил человек, с чьим именем впоследствии молва или официальная пропаганда связала героический поступок. Да и в любом случае каждый подвиг, сколь бы типичными ни были обстоятельства, в которых он стал фактом, индивидуален и неповторим...

    Нужно четко различать прототип персонифицированного символа и сам символ. При этом для социального бытия символа обычно не имеет особого значения ни реальность зафиксированных общественным сознанием событий, ни тот факт, что другие люди совершали аналогичные подвиги, оставаясь никому неизвестными. Далеко не на каждого героя находился свой летописец, будь то военный журналист, пропагандист-политработник или писатель. «Повезло» немногим.

    Благодаря писателю Б.Полевому стал всенародным символом летчик Алексей Маресьев, а совершивший точно такой же подвиг Захар Сорокин известен только специалистам-историкам. При этом следует учитывать, что в советском обществе литература выполняла не только художественную, но и «воспитательную», идеологическую, регулируемую государством функцию.

    •  

    Механизм формирования героических символов относится к сфере идеологии и пропаганды, а их содержание регулируется законами социального мифотворчества. Последнее осуществляется как сверху (через средства массовой информации, литературу, кино и т.д.), так и снизу, на уровне бытового фольклора. Но, как правило, эти уровни рано или поздно смыкаются: спущенный сверху символ нередко становился популярным в народе, а рожденный в массах получал подкрепление в официальной пропаганде.

    Эти закономерности действовали фактически во всех войнах ХХ века. Например, во время русско-японской войны 1904—1905 гг. власть через средства массовой информации (периодическую печать и лубочные картинки) активно пропагандировала коллективный подвиг русских моряков с крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец». Общественное сознание живо откликнулось на это событие, в том числе в поэтической форме1. В свою очередь, лучшие художественные образцы подобного творчества явились средством долговременного утверждения в народном сознании социальных образцов массового героизма, превращения конкретного события в символ.

    Быстро приобрели широкую известность и стали популярными песнями стихи Я.Репнинского «Плещут холодные волны» и Р.Грейнца (в переводе Е.М.Студенской «Памяти Варяга»; благодаря этим широко бытовавшим текстам сведения о событии и его оценка получили широчайшее распространение в народной среде, в которой «газет не читали».

    Миру всему передайте, чайки, печальную весть:
    В битве врагу мы не сдались — пали за русскую честь! —

    поется в первой из упомянутых песен, воспроизводящей основные детали неравного боя «Варяга» и «Корейца» с японской эскадрой 9 февраля 1904 г. в корейском порту Чемульпо.

    Этому же событию посвящена и песня «Варяг», в которой, не совсем адекватно с фактической точки зрения, но зато подчеркнуто-символически отражен жертвенный героизм перед лицом превосходящего врага, готовность погибнуть, но не сдаться:

    Наверх вы, товарищи, все по местам!
    Последний парад наступает!
    Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,
    Пощады никто не желает! <...>

    Прощайте, товарищи! С Богом, ура!
    Кипящее море под нами!
    Не думали мы еще с вами вчера,
    Что нынче уснем под волнами!

    Не скажут ни камень, ни крест, где легли
    Во славу мы русского флага,
    Лишь волны морские прославят вовек
    Геройскую гибель «Варяга»!

    Из слов песни создается впечатление, что русские моряки отказались покинуть тонущий крейсер и решили умереть вместе с ним. В действительности уцелевшие в бою члены команды, затопив корабль, эвакуировались на берег, а раненых приняли к себе на борт находившиеся в порту Чемульпо иностранные суда. Но художественная правда для народного сознания имеет самостоятельное значение: именно она, а не историческая реальность, формирует образцы поведения и социальные ценности. Для потерпевшей поражение страны подобные героические образцы были особенно необходимы: они создавали своего рода компенсаторные механизмы, смягчавшие национальный позор и унижение.

    Следует, впрочем, отметить, что такого рода символы не были чем-то искусственным, основанным на преувеличениях, к которым склоннно ущемленное национальное самолюбие. Даже противник по достоинству оценил мужество русских моряков. Японцы почти сразу отпустили оставшихся в живых членов экипажа «Варяга» на родину (с условием, что они не будут участвовать в дальнейших военных действиях); после окончания войны в Сеуле был создан музей памяти героев «Варяга»; капитан В.Ф.Руднев получил орден Восходящего Солнца.

    Что касается самого крейсера, то дальнейшая судьба «Варяга» как боевого корабля неотделима от его истории как героического символа. Японцы подняли затонувший корабль, отремонтировали его и, переименовав в «Сойя», включили в состав своего флота. В 1916 г. российское правительство выкупило крейсер у Японии и вернуло ему прежнее имя: в период первой мировой «Варяг» собирались использовать не только как военный корабль, но и как легендарный символ2. Однако этому помешала революция: отправленный в феврале 1917 г. на ремонт в Англию, после Октября он был продан там на металлолом.

    Итак, именно песни о «Варяге» да еще вальс И.Шатрова «На сопках Маньчжурии» остались самыми яркими символами русско-японской войны в исторической памяти народа. Другие символы собственно военного времени — героические защитники Порт-Артура, в особенности начальник сухопутной обороны крепости генерал Р.И.Кондратенко (по определению историка А.А.Керсновского, «главный герой всей войны»3) и погибший на броненосце «Петропавловск» любимец моряков, командующий Тихоокеанской эскадрой адмирал С.О.Макаров — также закрепились в ней, хотя и не столь запоминающимися образами.

    С гибелью обоих героев народное сознание во многом связывало неудачи в войне, из чего родилась легенда-утешение: «Если бы эти люди остались живы, Россия могла победить!» Им, лучшим, наиболее талантливым военачальникам, противопоставляли пришедших на смену, проявивших некомпетентность или оказавшихся невезучими: адмиралов З.П.Рожественского и Н.И.Небогатова, которых не только массовое сознание, но и официальные власти обвинили в цусимской катастрофе (оба флотоводца были отданы после войны под суд); коменданта Порт-Артура генерал-адъютанта А.Н.Стесселя, сдавшего крепость; неудачливого и, как полагают многие военные историки, недостаточно решительного командующего сухопутными силами генерала А.Н.Куропаткина...

    •  

    Исход русско-японской войны был воспринят в нашей стране как национальный позор. Столь же неудачной для России и непонятной для народа оказалась и первая мировая.

    Для подобных войн в исторической памяти как форме общественного сознания обычно находится не слишком много места. Вспомним былинных героев: они всегда — победители... Далеко не случайно в народной памяти практически не сохранилось героических символов первой мировой войны. Впрочем, главной причиной подобной исторической амнезии, вероятно, явилось то, что германская война переросла в революцию, которая смела и старые ценности, и олицетворявшие их символы — заменив новыми.

    Закономерно, что советские люди в массе своей могли назвать немало имен героев гражданской (красных, конечно же, героев), но уже через десяток лет не помнили никого из героев войны предшествующей, «империалистической», которая еще недавно называлась Отечественной. (Кроме, быть может, А.А.Брусилова с его знаменитым прорывом, да и то в основном потому, что этот царский генерал перешел на службу к большевикам.)

    Это не значит, что в первую мировую был недостаток в героических символах: широкую известность в те годы обретали и полные Георгиевские кавалеры, и представители нового рода войск — авиаторы. Упомянем хотя бы безногих летчиков Александра Северского и Юрия Гильшера, предшественников Алексея Маресьева4, или автора «мертвой петли», основоположника высшего пилотажа Петра Николаевича Нестерова, который 26 августа 1914 г. впервые в истории совершил воздушный таран и сбил двухместный австрийский самолет-разведчик.

    О его подвиге и трагической гибели широко извещали газеты. «Как-то совсем неожиданно на глаза мне попался клочок газетной бумаги, — записал в своем дневнике офицер Л.Войтоловский. — Чувство брезгливости боролось во мне с нахлынувшим любопытством; я не видал уже газеты около трех недель и колебался недолго. В этом обрывке “Нового времени”, которое я узнал по шрифту, я прочитал о смерти штабс-капитана Нестерова. Было подробно описано его столкновение в воздухе с австрийским летчиком, завершившееся гибелью обоих пилотов. Сообщение было несколько раз перечитано вслух, и все заговорили о Нестерове»5.

    Пресса была основным источником информации о героях-символах первой мировой, а также средством их популяризации. Но не только она занималась пропагандой подвигов русских солдат и офицеров. Например, сведения о Георгиевских кавалерах собирала учрежденная еще весной 1911 г. Комиссия по описанию боевых трофеев русского воинства и старых русских знамен. В годы войны созданный при этой комиссии Военно-художественный отряд, куда входили художники и фотографы, запечатлевал для истории картины сражений, делал зарисовки подвигов, за которые воины награждались Георгиевскими знаками отличия, создавал портретную галерею самих героев. Комиссия издавала специальную литературу, распространявшуюся среди населения, в том числе серию «Герои и трофеи народной войны»6.

    Кстати, во время второй мировой ту же роль выполняла созданная в 1942 г. Комиссия по истории Великой Отечественной войны АН СССР, которая занималась сбором материалов в боевых частях армии в районах, освобожденных от вражеской оккупации, а политуправления фронтов и флотов, политотделы армий и воинских частей издавали многочисленные листовки из серии «Герои и подвиги».

    •  

    Георгиевским кавалерам, которые воспринимались народным сознанием как истинно русские богатыри, в героической символике дореволюционной России принадлежало особое место.

    Солдатский знак отличия ордена Святого Георгия был учрежден в 1807 г. и предназначался для награждения солдат, матросов и унтер-офицеров, которые «действительно выкажут свою отменную храбрость в борьбе с неприятелем». Заслужить солдатский Георгиевский крест можно было, только совершив боевой подвиг: захватив неприятельское знамя, пленив вражеского офицера или генерала, первым ворвавшись во время штурма в крепость противника или на борт его корабля; награда вручалась также за спасение в бою знамени или жизни своего командира. Не случайно Георгиевскими крестами, дававшимися исключительно за боевые подвиги и отличия «в поле сражения, при обороне крепостей и в битвах морских», гордились больше, чем любыми другими наградами.

    Потом, в Великую Отечественную, столь же уважительное отношение испытывали фронтовики к солдатскому ордену Славы (его преемственную связь с Георгиевским крестом подчеркивал не только статут ордена, но и георгиевская ленточка) и к медали «За отвагу», название которой говорило само за себя.

    В русско-японскую войну солдатскими Георгиевскими крестами разных степеней было награждено около 87 тыс. человек. В первую мировую (к 1917 г.) получили ордена 1-й степени (т.е. стали полными Георгиевскими кавалерами) — около 30 тыс. человек, а орденами 4-й степени были награждены более 1 млн. воинов7.

    Кого же из них мы знаем? И кого из отмеченных высшей наградой солдатской доблести можно отнести к персонифицированным символам своей эпохи?

    Полным Георгиевским кавалером еще до создания знаменитого «батальона смерти» стала женщина — доброволец первой мировой войны М.Л.Бочкарева — фигура действительно символическая (за что и была в 1920 г. расстреляна большевиками). Известно, что будущие «красные командиры» С.М.Буденый, В.И.Чапаев и некоторые другие имели Полный бант, то есть все четыре солдатских Георгиевских креста, однако в советское время данный факт старались не афишировать. Эти люди, несомненно, являлись символами, но уже другой, гражданской войны, к которой «царские кресты» отношения не имели.

    Иметь награды старой русской армии при советской власти было небезопасно: слишком многие из-за них оказались в подвалах ЧК, а чудом уцелевшие в 1920-е гг. сгинули позже, в 1937-м. Тем не менее во время Великой Отечественной войны многие солдаты — участники первой мировой — с гордостью носили Георгиевские знаки отличия: в обеих войнах врагом была Германия... Так, полный Георгиевский кавалер донской казак К.И.Недорубов в Великую Отечественную был удостоен звания Героя Советского Союза, но при этом так и не стал символом ни одной из двух войн, в которых проявил доблесть.

    Героиня первой мировой сестра милосердия Раиса Михайловна Иванова прославилась не только тем, что оказывала помощь раненым непосредственно на передовой, под огнем неприятеля. Когда командир роты и все офицеры были убиты, она приняла на себя командование и повела солдат на штурм вражеской траншеи, во время которого была смертельно ранена. Награжденная посмертно офицерским орденом Святого Георгия 4-й степени, Иванова оказалась единственной женщиной (если не считать учредившую орден Екатерину II), удостоенной этой высокой награды8; но и она не превратилась в символ, сохранившийся в исторической памяти народа.

    •  

    В то время главными символическими фигурами, воплощавшими народный патриотизм, стали казаки, более близкие к народной аудитории по своему социальному облику9. Так, например, Кузьма Крючков — реальный герой, убивший в кавалерийской атаке нескольких немцев, превратился в персонаж лубочной пропаганды — почти мифическую фигуру, собирательный образ лихого русского казака. В армии и среди гражданского населения распространялись брошюры и открытки (аналог листовок более позднего времени) с описанием его подвигов, сильно приукрашенных и преувеличенных.

    Кто же такой Кузьма Фирсович Крючков и почему он оказался одним из главных претендентов на роль символа? Донской казак (родился ок. 1890 г.), первый Георгиевский кавалер в войну 1914—1918 гг., к ее концу он имел два Георгиевских креста и две медали, т.е. не стал кавалером Полного банта, хотя и был первым, получившим крест 4-й степени. Дослужился до звания подхорунжего. Его именем были названы папиросы и пароход, портреты печатались на первых страницах журналов, подвиг был запечатлен на многочисленных плакатах и лубках. Показательно, что на фронт, чтобы специально познакомиться с героем, приезжали столичные дамы.

    В гражданскую казак К.Крючков сражался против большевиков. За боевые отличия в восстании против них на Дону был произведен в чин хорунжего. Погиб он в 1919 г. в бою под деревней Лопуховкой Саратовской губернии10.

    В советское время (далеко не случайно) казаки воспринимались как «главная опора царизма», «душители революции», «белогвардейцы». Новая власть не только ликвидировала казачество как особое военное сословие, но и старалась вытравить саму память о нем. Поэтому и Крючков как персонифицированный символ первой мировой не закрепился в долговременной памяти народа, оставшись знаковой фигурой лишь своего времени.

    Интересно, однако, такое свидетельство. 14 декабря 1941 г., в разгар контрнаступления под Москвой, московский журналист Н.К.Вержбицкий записал в своем дневнике: «Боец Ибрагимов в один день из автомата, винтовки, штыком и гранатой уничтожил 70 солдат и 3 офицера. Получил Героя Советского Союза. Промелькнула о нем газетная заметка, и через два дня он забыт, как и тысячи других героев. А как при царе возились с Кузьмой Крючковым!»11

    В сознании людей образованных, современников и участников первой мировой, это имя все-таки сохранилось. И здесь интересны как проводимые аналогии между героями двух войн, так и упрек к советской пропаганде, быстро забывавшей солдатские подвиги. (Впрочем, в первые месяцы войны у государства и его пропагандистской машины были более неотложные дела. Символы Великой Отечественной стали создаваться немного позднее, когда положение на фронте отчасти стабилизировалось.)

    В целом можно констатировать, что первая мировая война не оставила в исторической памяти россиян устойчивых героических символов.

    •  

    Иные факторы обусловили фактическое отсутствие героических символов в советском общественном сознании в период Афганской войны. Прежде всего, эта война долгое время оставалась темой, закрытой для печати, плохо известной в обществе. Власть делала всё, чтобы представить «интернациональную помощь ограниченного контингента» исключительно «гуманитарной». Как уже упоминалось в предшествующих статьях цикла, газеты писали о строительстве школ и больниц, о доставке грузов «братскому афганскому народу» и т.п.

    Боевых действий, а следовательно и войны, как бы не было. А раз нет войны — нет и героев. Только через год после начала перестройки стали появляться публикации, в некотором приближении отражающие реальную ситуацию. И лишь за пару лет до вывода советских войск из Афганистана начали получать известность имена отдельных героев. Однако этот период совпал с кампанией осуждения советско-афганского конфликта в средствах массовой информации. О каких героях-символах «неправедной войны» в таких условиях могла идти речь?

    Следует также различать сознание армии, где имена героев были известны и широко пропагандировались, и сознание общества, оказавшегося сначала почти в полном неведении о реальных событиях, а потом в плену новых перестроечных штампов — негативного отношения к Афганской войне, зачастую переносившегося и на ее участников.

    Тем не менее несколько имен оказались на слуху. В 1986—1987 гг. в газетах и на радио появились публикации о погибшем воине-интернационалисте, награжденном орденом Ленина, лейтенанте Александре Стовба. О его подвиге говорилось на трибуне XIX съезда ВЛКСМ, затем вышла посвященная ему книга. Посмертный сборник стихов А.Стовбы был выдвинут на соискание премии Ленинского комсомола, а ему самому присвоено звание Героя Советского Союза12. Но сегодня о нем помнят только сами ветераны Афганистана: долговременного символа не получилось.

    Имя еще одного офицера-«афганца», Героя Советского Союза Руслана Аушева, сохранило известность до сих пор, — но не столько благодаря его воинскому подвигу, сколько из-за последующей политической деятельности. И в числе других широко известных «афганцев» — Героев Советского Союза — тоже лишь генералы-политики Павел Грачев, Александр Руцкой и Борис Громов. А ведь всего в Афганистане звание Героя получили 86 человек, из них 28 посмертно13.

    Таким образом, применительно к Афганской войне можно говорить лишь о «недосформированных» символах.

    Многие войны и вооруженные конфликты, в которых участвовала Россия в ХХ в., носили локальный и кратковременный характер, так что ни по значимости, ни по времени воздействия на общественное сознание они не могли породить сколько-нибудь устойчивые символы.

    •  

    Героические символы отнюдь не являются статичным социально-психологическим образованием. Общественно значимые ситуации могут меняться, придавая иное общественное звучание и символу. Поведение, важное и полезное в одних условиях, через некоторое время может оказываться бесполезным или даже вредным. Соответственно и отношение к символам общества в целом и власти в частности претерпевает радикальные изменения.

    Например, в период первой мировой войны героическим символом-явлением стало создание женского «батальона смерти» под командованием поручика Марии Бочкаревой, что было призвано поднять боевой дух у «мужской» армии, в которой начались процессы деморализации и разложения. Интересно, что в начале войны, когда моральный дух в обществе и армии был весьма высок, идея создания женских батальонов на волне патриотизма поддержки у власти (монархической, патриархальной) не получила, а в 1917 г., сразу после Февральской революции, Временное правительство использовало формирование подразделения Марии Бочкаревой исключительно в пропагандистских целях: чтобы пристыдить не желавших воевать мужчин.

    Интересно и другое: в изменившихся условиях, в период гражданской войны, инициатива Бочкаревой вновь оказалась отвергнутой, неуместной (в белой армии ей посоветовали «не позорить мундир русского офицера и снять погоны»)14.

    А вот другой пример ситуативного отношения власти к символам. В начале Великой Отечественной, в условиях тяжелых оборонительных боев, громадных людских потерь, когда врага нужно было остановить любой ценой, приобрели известность подвиги летчиков, совершавших различные виды таранов (воздушные, «огненные», ночные), отождествлявшиеся в основном с именами Виктора Талалихина и Николая Гастелло. Позднее, в условиях перелома в ходе войны, когда советская авиация получила господство в воздухе, а острый дефицит опытных военных кадров был преодолен, воздушные тараны стали анахронизмом и перестали быть предметом массовой пропаганды. Более того, всё чаще стала звучать мысль: «Сколько же можно гробить технику?»

    Судьба персонифицированных символов столь же разнообразна, как и судьба их героев-прототипов. Одни из символов исчезали почти без следа, другие видоизменялись, развивались, обогащались новыми деталями или получали новую оценку, третьи — канонизировались, становились историческими символами — знаками эпохи. И здесь происходил весьма сложный отбор, в котором власть отнюдь не оставалась в стороне.

    Особенно тщательно регулируемым этот процесс был в советском обществе, где история имела не только и не столько научное, сколько идеологическое значение. При этом отбор фактов для массового потребления был весьма сложным и жестким.

    Так, один из наиболее ярких персонифицированных символов, широко известных в период Великой Отечественной войны, — Юрий Смирнов, участник танкового десанта в тыл врага (лето 1944 г.), раненый и захваченный в плен, но не выдавший под пытками военную тайну и распятый немцами на стене блиндажа, — после войны был фактически забыт, хотя и стал посмертно Героем Советского Союза. Иначе сложилась судьба других символов: партизанки Зои Космодемьянской, рядового Александра Матросова и юных подпольщиков-краснодонцев. О них были написаны не только журналистские статьи, но и литературные произведения, сняты художественные фильмы, их имена вошли в школьные учебники.

    Следует отметить и другой феномен: некоторые героические символы становились сразу историческими знаками эпохи, минуя собственно «функциональную» стадию. Так, о героях Брестской крепости стало широко известно уже спустя много лет после войны. И это не случайно: в период хрущевской оттепели происходило переосмысление многих исторических событий, в том числе и трагического периода начала Великой Отечественной войны, о котором в послевоенных условиях сталинского правления старались «забыть».

    Не мог массовый героизм Брестского гарнизона стать символом при Сталине, который вину за собственные стратегические просчеты в начальный период войны пытался переложить на действующую армию и ее командиров. Немногие из оставшихся в живых защитников Бреста после освобождения из немецких лагерей сразу же попали в сталинские... Напротив, в условиях оттепели сложилась особая идеологическая конъюнктура, в соответствии с которой нужно было ярче высветить промахи сталинского руководства, что, в частности, помогал сделать подвиг «бессмертного гарнизона». Историческое расследование и книга С.Смирнова пришлись весьма кстати.

    Становясь историческими, героические символы из утилитарно-функциональных (полезных для конкретных пропагандистских целей) превращаются в ценностные, входят в устойчивую структуру народного сознания.

    Когда-то в древности основным механизмом закрепления в памяти поколений был фольклор (в России — преимущественно песни, былины). В XX в. таким инструментом стала массовая культура в соединении со средствами массовой информации и системой образования. Именно поэтому власть, прямо или опосредованно контролирующая все три сферы, получила преимущественные возможности управлять не только текущим состоянием общественного сознания, но и его опорными точками, каковыми, в частности, являются героические символы.

    Новые возможности вмешательства сверху в глубинные структуры общественного сознания, в том числе в ценностные ориентации, породили ситуацию, когда символы могут быть очень быстро заново созданы, а также трансформированы и разрушены. По крайней мере, у власти может возникнуть такой соблазн, о чем, на мой взгляд, свидетельствует массированное воздействие на психологию российского общества в перестроечный и постсоветский периоды. Атака на основные устои советского общества затронула и ценности, являющиеся безусловным фундаментом исторической памяти народа.

    Однако Александр Матросов — символ иного порядка, нежели «отцепредатель» Павлик Морозов. Поэтому героические символы Великой Отечественной по-прежнему остаются основой не только народной памяти о той войне, но и частью ценностного ядра национального самосознания в целом.


    1 См., например: Песни и романсы русских поэтов. — (Б-ка поэта. Большая серия.) — М.; Л., 1965. С. 885—886; Морской бой под Чемульпо (Подвиг «Варяга») / Иллюстрированная летопись русско-японской войны. СПб., 1904. С. 88—106.

    2 См.: Бирюков Ю. «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”...» // Родина. 1994. № 8. С. 120.

    3 Керсновский А.А. История русской армии: В 4 т. М.: Голос, 1994. Т. 3: 1881—1915 гг. С. 96.

    4 См.: Поляновский Эд. Русский американец // Известия. 1997. 12 апреля; Он же. Юрочка // Известия. 1996. 2 ноября.

    5 Войтоловский Л. По следам войны // Первая мировая: Воспоминания, репортажи, очерки, документы. М., Молодая гвардия, 1989. С. 508—509.

    6 См.: Родина. 1993. № 8-9. С. 156—157, 185, 191.

    7 См.: Дуров В. Георгиевские награды // Георгиевские кавалеры: Сборник: В 4 т. Т. 1. М.: Патриот, 1993. С. 11—12.

    8 См. там же. С. 8—9; Сенявская Е.С. «Душа моя была уставшая...» // Родина. 1996. № 3. С. 101.

    9 Из рецензии на монографию немецкого историка Х.Ф.Яана «Патриотическая культура в России в период первой мировой войны». См.: Отечественная история. 1998. № 4. С. 187.

    10 См.: Москва военная. 1941—1945: Мемуары и архивные документы. М.: Мосгорархив, 1995. С. 728.

    11 Там же. С. 494—495.

    12 См.: Дмитренко А. Александр Стовба. — (Серия «Когда им было двадцать».) — М.: Политиздат, 1986; Кучкина О. В день Аиста // Комсомольская правда. 1987. 23 окт.; Герои Советского Союза (Афганистан) // Война в Афганистане. М.: Воениздат, 1991. С. 364.

    13 См.: Война в Афганистане. С. 363—365.

    14 См.: «Мой батальон не осрамит России...»: Окончательный протокол допроса Марии Бочкаревой // Родина. 1993. № 8-9. С. 78—81; Кобзев И. Женский батальон смерти // Памятники Отечества: Альманах Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. 1995. № 1-2. С. 150—153; Яшка («Мы — женщины-солдаты, И нам награда — смерть!») // Московский комсомолец. 1994. 22 июля.

    TopList