© Данная статья была опубликована в № 18/1999 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 18/1999
  • Человек, связующий времен

    Виктория УКОЛОВА

    Человек, связующий времена

    VI столетие. Европа. Средиземноморье; еще недавно — «римский круг земель». Распад того, что Р.Гвардини назвал «попыткой полной и всеохватывающей конструкции бытия», — Римского государства.

    Смысл происходившего на том величайшем «перекрестке времени» Максимилиан Волошин определил как «преосуществленье»:

    В глухую ночь шестого века,
    Когда был мир и Рим простерт
    Перед лицом германских орд,
    И гот теснил и грабил грека,
    И грудь земли и мрамор плит
    Гудели топотом копыт...
    ..И древний Рим исчез во мгле,
    Свершилось преосуществленье
    Всемирной власти на земле:
    Орлиная разжалась лапа
    И выпал мир. И принял Папа
    Державу и престол воздвиг.
    И новый Рим процвел — велик
    И необъятен, как стихия.

    Острое ощущение конца прежнего мира и жажда «прозрения будущего» были присущи многим выдающимся людям той эпохи. Грандиозная религиозная утопия Аврелия Августина «О Граде Божием» — мучительный поиск смысла и форм существования человечества, порвавшего с языческим прошлым и устремившегося к Небесному граду. В «Исповеди» Блаженного Августина мы встречаем рассуждения о времени и о движении человеческой души, в этом времени затерявшейся или обретающейся, — это тоже отклик на смену эпох. «Последний римлянин» Боэций сетовал на то, что римская свобода погибла, а в поэтических образах «Утешения философией» стремился выразить нестабильность земного бытия, государственного устройства, земных благ, отношений между людьми — наконец, самой человеческой жизни.

    •  

    Возникновение Остготского королевства на территории Апеннинского полуострова (493), сколько бы ни говорить о римском характере его устройства, о слабости и недолговечности этого политического образования, все-таки создавало новую историческую ситуацию. Хозяевами в самом сердце римского мира стали варвары, утвердившие свое собственное политическое господство (римскими императорами варвары бывали и раньше, но теперь их вожди установили свою власть над Италией, не считаясь с мнением римского народа).

    VI век принес Западной Европе невиданные перемены. В его начале в Италии мы видим процветающее Остготское королевство; в середине столетия оно падет под натиском Византии. К концу века север Апеннинского полуострова будет завоеван лангобардами.

    На рубеже V—VI вв. Южная Галлия еще принадлежала вестготам, в Испании еще господствовали свевы, на севере Африки — вандалы. К концу VI столетия Вестготское королевство в Галлии уже перестало существовать; там набирало силу Государство франков во главе с Меровингами. Значительная часть Пиренейского полуострова была занята вестготами, в королевстве которых шла жестокая религиозная война. Византия вытеснила вандалов из Африки. Исчезло Бургундское королевство, оставив о себе неизгладимую память в германском эпосе.

    На севере, в Британии, германские племена англов и саксов решительно наступали на кельтское население.

    Еще в начале VI в. варварский мир в своей подавляющей части был арианским или языческим. В конце VI в. римская ортодоксальная церковь, возглавлявшаяся папой Григорием Великим, уже вынашивает дерзкие теократические притязания.

    VII век, казалось, принес какую-то временную и относительную стабилизацию, но в пустынях Аравии уже вызревала новая сила — ислам, борьба с которым на много веков станет одним из важных факторов, определявших политическую и культурную историю европейского христианского мира.

    Во втором десятилетии VIII в. произойдет завоевание Испании арабами, а в 732 г. Карл Мартелл остановит их продвижение в битве при Пуатье. В Западной Европе начнется политическая консолидация, в итоге приведшая к созданию Империи Карла Великого.

    Раннее средневековье в Западной Европе как бы обрамлено двумя периодами оживления культуры: начало VI — первая треть VII в. (так называемые Остготское и Вестготское возрождения) и первая половина IX в., а затем конец Х в. (Каролингское и Оттоново возрождения). Между ними располагается полоса своеобразного летаргического сна...

    Начало средневековья Западная Европа встретила в развалинах. У истоков средневековой цивилизации — разобщенные варварские королевства, разноязыкие и довольно дикие народы, наводнившие субконтинент, распад древней культуры. А к концу средних веков уже можно было говорить о складывании определенной культурной общности, о значительном продвижении народов и государств Европы по пути культурного прогресса.

    В ХII в. поэт Пьер из Блуа писал: «Мы подобны карликам, взобравшимся на плечи гигантов; если мы видим дальше, чем они, то этим мы обязаны им». Еще в те далекие времена европейская цивилизация начала всерьез ощущать свою зависимость от культурного наследия прошлого.

    Сплачивающим началом в истории Европы было не только христианство, но и античное наследие, из которого выросли мощные побеги культур европейских народов. Античность воспринималась средневековьем не как нечто монолитное и всеобщее, но прежде всего как то, что было создано выдающимися людьми. Платон и Аристотель, Вергилий и Овидий, Птолемей и Гиппократ проникли в интеллектуальный и поэтический мир средневековья и обосновались там. И это стало возможным потому, что культурные сокровища древности нашли хороших хранителей и передатчиков, сумевших спасти их в эпоху безвременья, когда Европа переживала один из наиболее важных поворотных моментов своей истории. Потомки назвали этих сберегателей античного наследия «последними римлянами», навсегда сохранив к ним чувство глубокого уважения и благодарности.

    Очень разными были эти «последние римляне» — государственные деятели и ораторы, философы и поэты, историки и эрудиты. Но всех их связывало одно: стараясь сохранить культурную традицию в условиях варваризации, они вольно или невольно открывали путь в завтрашний день Европы. Среди этих людей выделяется Боэций.

    •  

    В один из дней 522 г. столица Остготского королевства Равенна ликовала. Многолюдные толпы стекались к городской курии, где магистр оффиций Аниций Манлий Торкват Северин Боэций произносил хвалебную речь в честь остготского короля Теодориха, щедро одарившего его своей благосклонностью. Два совершеннолетних сына Боэция были одновременно избраны консулами. После завершения церемонии первый министр Теодориха и любящий отец, пребывавший, по его словам, на «вершине своего счастья», прошествовал с сыновьями-консулами по улицам города, окруженный патрициями и приветствуемый народом.

    Современники знали и почитали Боэция (ок. 480 — ок. 525) не только как выдающегося государственного деятеля. Они восхищались его образованностью и философскими трудами. Королевский канцлер писал, обращаясь к Боэцию: «Ты вошел в школы афинян, далеко находясь от них, к сонму одетых в греческие плащи ты приобщил облаченных в тогу, чтобы наставления греков сделать и римским учением... Ты передал потомкам Ромула всё замечательное, что даровали миру наследники Кекропса. Благодаря тебе италийцы постигают на своем языке музыканта Пифагора и астронома Птолемея, сыны Авзонии внимают знатоку арифметики Никомаху и геометру Евклиду, теолог Платон и логик Аристотель спорят на наречии Квирина, и механика Архимеда ты вернул сицилийцам в обличии римлянина. Какие бы науки и искусства ни создала силами своих сыновей красноречивая Греция, всех их принял от тебя Рим на своем родном языке».

    Казалось, не было таких даров, которыми судьба не осыпала бы своего любимца. Но вскоре она устремила на Боэция «леденящий взор» и свернула свое колесо «стремительней, чем в скалах бег Эврипа».

    Менее чем через два года Боэций, наследник знаменитого римского рода Анициев, «блеск которого со времен Диоклетиана не уступал блеску императорского достоинства» и богатство которого вошло в поговорку, человек, более двадцати лет занимавший высшие должности в государстве, был осужден сенатом, обвинен в государственной измене, в тайных сношениях с Византией и в оскорблении святынь. Боэций с горечью
    узнал, сколь ненадежными могут быть недавние сторонники.

    Боэция выслали в Тичин (современная Павия). Там, находясь в заключении, он написал небольшое сочинение — «Об утешении философией», обессмертившее его имя. После нескольких месяцев заточения Боэций в конце 524 или начале 525 г. был казнен.

    Опального министра похоронили в кафедральном соборе в Тичине, затем его прах был перенесен в собор Святого Петра в Чельдоро. Спустя несколько столетий другой великий изгнанник, Данте, посетивший гробницу Боэция, посвятил «последнему римлянину» такие строки:

    Узрев всё благо, радуется там
    Безгрешный дух, который лживость мира
    Являет внявшему его словам.
    Плоть, из которой он был изгнан, сиро
    Лежит в Чельдоро; сам же он из мук
    И заточенья принят в царство мира.

    Яркая жизнь и трагическая гибель послужили началом легенды о Боэции. Его творчество и легенда о нем на многие столетия превратились в развивающийся феномен культуры западноевропейского средневековья.

    •  

    Боэций жил и творил на грани двух эпох. Сама его жизнь оказалась как бы окаймленной двумя важными культурно-историческими вехами: вскоре после его рождения, в 485 г., умер Прокл — последний выдающийся систематизатор неоплатонизма, учения, завершающего развитие античной философии, глава афинской школы, последнего оплота античного мировоззрения. А через четыре года после смерти Боэция, весной 529 г., Венедикт Нурсийский, основатель старейшего в Европе монашеского ордена — Ордена бенедиктинцев, сыгравшего большую роль в распространении образованности в средние века, заложил первые камни в фундамент аббатства Монтекассино, которое на несколько столетий превратилось в один из крупнейших центров средневековой культуры.

    Интеллектуальная связь между угасавшим античным и нарождавшимся средневековым миром в течение довольно продолжительного времени продолжала оставаться живой реальностью. Она прежде всего нашла выражение в деятельности выдающихся мыслителей, просветителей и популяризаторов, захваченных идеей сохранения для будущего достижений античной мысли. Среди них особое место занимают Августин и Боэций. Они как бы олицетворяют две важнейшие тенденции в генезисе культуры феодальной эпохи. Августин стремился сделать античное духовное наследие составной частью христианского мировоззрения; Боэций же поставил своей целью сохранить для меняющегося мира философию Платона и Аристотеля. Он пошел по пути, естественно вытекавшему из самого развития позднеантичной культуры.

    Прежде всего Боэций занялся философским обоснованием системы образования и созданием для нее латинских учебников, обобщавших и интерпретировавших в доступной (но в то же время и не слишком упрощенной форме) достижения греков в области арифметики, музыки, геометрии и астрономии. (До нашего времени дошли лишь два сочинения Боэция из «школьного цикла» — «Наставления к арифметике» и «Наставления к музыке».)

    Боэций закрепил восходящее к греко-римской педагогической традиции формальное разделение системы семи свободных искусств на две ступени — тривиум и квадривиум.

    Боэций — вполне в духе наступавшей культурной эпохи — полагал, что важнее научить человека мыслить в строго определенном направлении, «дисциплинированно», чем снабдить его обширной, но несистематизированной информацией. Показательно, что задачи образования он определял в рамках чисто просветительских, светских.

    •  

    Средневековая философия обязана Боэцию детально разработанной терминологией, не только привнесенной из произведений Аристотеля и Цицерона, но и оригинальной. Многие термины, такие, как вид, универсалии, разделение, впервые встречаются у него.

    Его заслуги, однако, не ограничиваются разработкой терминологии. В его сочинениях кристаллизуются основные проблемы схоластики. Толчком к столь важному для средневековой мысли спору об универсалиях послужила Боэциева интерпретация этой представленной еще у перипатетиков проблемы. Именно Боэций создал формулу: универсалии «существуют ... по поводу чувственных вещей, понимаются же вне телесной субстанции».

    Боэций, интерпретируя Аристотеля, пишет о невозможности приписывать субстанциональную реальность идеям рода и вида — как раз потому, что они, будучи общими целой группе индивидуальных вещей, не могут быть сами индивидуализированы и, следовательно, не являются чувственными субстанциями. Однако, если бы универсалии были только умственными понятиями и не имели бы никакого отношения к существующим вещам, человеческое мышление не имело бы никакого объекта; вследствие этого мысль вынуждена была бы мыслить ничто, что абсурдно.

    Влияние логических сочинений Боэция и его комментариев испытали на себе такие видные и разные средневековые мыслители, как Ноткер и Росцеллин, Абеляр и Тьерри Шартрский, Альберт Великий и Фома Аквинский.

    •  

    Образец схоластического толкования Боэций дает в своих теологических трактатах. В течение долгого времени принадлежность их Боэцию оспаривалась научной критикой, однако находка прямого свидетельства Кассиодора, в котором утверждалось, что Боэций «написал книгу о Святой Троице, некоторые сочинения» по вопросам догматики и книгу против несториан, подтвердила его авторство по крайней мере для некоторых из них.

    В трактате «О Троице» Боэций счел необходимым отметить, что он следует по стопам Августина, однако это не совсем точное утверждение. Создается впечатление, что даже в теологических трактатах «последнего римлянина» не слишком занимает метафизическое, онтологическое существо рассматриваемых проблем или их богословское содержание. Так, пытаясь доказать единство и равнозначность всех лиц Троицы, Боэций по существу решает логическую проблему тождества и различия. Автор активно прибегает к аристотелевской логике. Употребление теологической терминологии во многом оказывается операциональным, формальным.

    Логическая конструкция доминирует у Боэция над содержательным рассмотрением. Теологические проблемы решаются логическими средствами прежде всего через анализ языковой реальности, осуществляемый «по примеру математики и подобных ей дисциплин». Метод Боэция претендует на получение однозначных и общезначимых результатов; в этом он предвосхищает схоластику.

    Боэций также предложил разграничение сфер действия разума и веры, а соответственно философии и теологии, отличающихся не только по своему предмету, но и по способу мышления. По мнению Боэция, истины веры должны быть подкреплены доказательствами разума. Эта идея, сформулированная в трактате «О Троице», с новой силой зазвучит уже в иных исторических условиях — в ХII—ХIII вв., получив противоположные толкования у ортодоксально настроенных теологов и у радикально мысливших философов.

    •  

    Вершина творчества Боэция — небольшое сочинение «Об утешении философией», написанное в тюрьме перед казнью. Две первые книги «Утешения» носят характер исповеди, но постепенно текст переходит в философский диалог, почти монолог, напоминающий поздние произведения Платона.

    В «Утешении» проза чередуется со стихами; Боэций избирает довольно редко встречающуюся в античной литературе форму сатуры. До Боэция лишь несколько римских авторов прибегли к ней — видный деятель просвещения Варрон, писатель-сатирик Петроний, философ-стоик Сенека и Марциан Капелла, африканский неоплатоник, создатель популярного в средние века трактата «О браке Филологии и Меркурия». Писатели последующего времени также избегали обращения к этой сложной форме, и лишь через семь столетий Дайте, страстно почитавший Боэция, вновь прибег к ней при создании «Новой жизни».

    У Боэция каждый последующий прозаический текст как бы надстраивается над предыдущим, опирается на него. Понятия, данные в предшествующей прозе, рассматриваются на новой качественной ступени, а затем сказанное в прозаическом отрывке резюмируется в стихах — в краткой, подчас аллегорической форме. В то же время стихи служат ступенью для перехода к новым темам. Они несут в себе важные смысловые акценты и как бы позволяют взглянуть с высоты на то, что говорилось ранее. Стихотворные тексты у Боэция очень разнообразны как по своему содержанию, так и по форме. Он использует около тридцати метрических размеров.

    Прозаический текст написан в форме диалога между узником и Философией. В первых двух книгах диалог этот живой, подвижный. По мере усложнения рассматриваемых проблем он всё более утяжеляется, утрачивает динамичность — однако в целом проза Боэция лаконична, изящна, соразмерна.

    «Утешение» насыщено художественными образами, его автору присуще поэтическое видение мира; частые обращения к античной мифологии подчас приобретают зрелищную весомость (например, образ страдающего Орфея, исторгавшего своими песнями слезы из камня). Боэций не только воспевает великую гармонию, царящую во Вселенной, но и создает картины природы — спокойного или разбушевавшегося моря; земли, покрывающейся весной розовыми цветами, а осенью — налитыми виноградными гроздьями; восхода солнца. Даже самые сложные и отвлеченные вещи он умеет раскрыть не только с помощью философских рассуждений, но и выразить чисто поэтическими средствами.

    Избранная Боэцием форма позволила построить повествование как бы в двух планах: психологическом, личном, отображающем внутренний мир и душевные терзания узника, постепенно освобождающегося от бремени земных страстей, поднимающегося над несправедливостью и соблазнами «дольнего» мира и познающего истину, — и в плане философском, теоретическом.

    Автор «Утешения» не ограничивается собственными рассуждениями. Он делает своими собеседниками великих мыслителей древности: Платона, Аристотеля, Эпикура, цитирует Гомера, Еврипида, Парменида, Цицерона, Сенеку, Горация, обнаруживает знакомство с сочинениями Плотина, Ямвлиха, Прокла. Круг источников Боэция очень широк, что еще раз подтверждает незаурядную образованность философа, ибо при создании своего последнего произведения он едва ли имел возможность пользоваться текстами. Не случайно в средние века «Утешение» стало одним из источников знаний об античной философии и литературе.

    За постоянное обращение к авторитетам прошлого Боэция не раз обвиняли в неоригинальности — философской и литературной. Боэций действительно не был оригинальным мыслителем, если под оригинальностью понимать лишь создание самобытной философской системы. Однако «последний римлянин» схватывает самое существенное в уходящей культуре, стремясь отразить это существенное многогранно и глубоко, синтезировать в некую устойчивую, универсальную форму.

    •  

    Боэций решает задачу, поставленную его временем, требовавшим синтеза прошлого и интуитивного прозрения будущего. Под пером мыслителя элементы античного знания и философии превращаются в строительный материал для новой культуры. Боэций не только охвачен предчувствием будущего, но и реально помогает ему взрасти не на вытоптанном поле, но на ниве, подготовленной к посеву сложной духовной работой многих поколений.

    Именно поэтому опальный министр остготского короля стал «своим» для всего средневековья. Боэций использует строгую логику, весьма доступно излагает сложнейшие философские проблемы. Художественные образы и аллегории не затемняют, а, напротив, высвечивают суть кардинальных вопросов бытия. «Последний римлянин» писал для того, чтобы быть понятым варваризованным миром — и ему это удалось.

    Однако философская значимость «Утешения» не вполне объясняет живой интерес к этому сочинению, не угасавший в течение многих веков. Причина такого интереса кроется глубже: основная тема «Утешения» — вечное противоборство и неразрывность судьбы и мудрости, тайну которых пытались постичь мыслители разных исторических эпох.

    •  

    «Утешение» написано человеком, знавшим, что его ждет смерть, человеком, владевшим всеми земными благами, достигшим высочайшего положения в обществе и в одно мгновение по навету потерявшим всё. Этот человек в блеске своей славы слыл образованнейшим и умнейшим; перед лицом смерти он показал себя мудрецом.

    В величайших страданиях он не стал взывать о пощаде ни к земному правителю — Теодориху, ни к Владыке небесному — Христу, о котором он даже не упоминает в своем «Утешении» (что само по себе необычно, если принять во внимание, что христианство, к тому времени два века являвшееся господствующей религией, вроде бы должно было стать для обреченного узника основным утешением).

    Утешительницей Боэция становится, однако, Философия — персонифицированная мудрость. Она заново проводит мыслителя по лабиринтам его судьбы, сопрягая ее с судьбой мира и с вечностью. Факелом знания Философия освещает тропы, по которым «души, словно пьяные», бредут в поисках истины.

    Философия предстает в величественном образе, однако она — не неприступная госпожа, но чуткая и заботливая наставница, которой можно поверять свои сомнения и которая сопровождает ищущих в их странствиях.

    Высшую истину Боэций ищет за пределами земного существования, в сфере совершенного бытия, от которого всё сущее находится в прямой зависимости и которое в то же время есть высшее и абсолютное благо, чистый разум, порождающий отраженное знание о себе в человеческих душах и тем самым побуждающий их к совершенствованию и самопознанию.

    •  

    Не мистическое озарение, не иррациональная вера, а лишь последовательно выстроенное познание, движущееся от рассмотрения природных явлений к созерцанию вечных идей, — таков путь, по которому ведет человека Философия. Мудрость помогает понять, что абсолютное знание Бога, единомоментно и целокупно располагающее всей полнотой прошлого, настоящего и будущего, есть лишь «предузнавание» или «провидение» свободных актов человеческой воли.

    Гармонизируя идею судьбы как необходимого и имманентного порядка природы, как внутреннего закона, регулирующего всё сущее в соответствии с провиденциальной концепцией активного присутствия Бога, Боэций обходится без таких понятий, как спасение, благодать — и без рассуждений о посмертной судьбе души. Провидение, по Боэцию, пребывает в совершенной вечности, которая есть атрибут Бога, а судьба (Фортуна) принадлежит миру временных явлений. Идея, находящаяся в разуме Бога, отражается в существовании мира, вступает в противоположную ее вечной природе стихию времени и приобретает характер судьбы, которая есть не только сокровенный порядок существующего во времени, но и сама последовательность временных явлений.

    Взаимоотношения человека и судьбы разрешаются Боэцием в картине космического масштаба, созданной им в традициях философской классической культуры (прежде всего на основе платоновской и стоической концепций).

    Судьба связует великое многообразие временных явлений, направляя их движение. Но их истинная связь, определяющая целостность и гармоничность мира, — это не менее могучая и великая сила — любовь, которая «правит землей, и морем, и даже небом высоким». Через несколько столетий в зените средневековья Данте повторит вслед за Боэцием: «Любовь, что движет солнце и светила...»

    Судьба, мудрость, любовь, по Боэцию, — это космические силы, противоборствующие и согласные, связующие воедино «прекрасный мир с частями безупречными», мир, который Устроитель Вселенной (Боэцию чужда христианская идея творения мира из ничего) лепит как «ваятель и художник по образу сознанья своего».

    Всё сущее имеет в таком гармоничном космосе определенное место. Человек — высшее звено в иерархии земного существования. Тело его принадлежит дольнему миру, но дух устремлен ввысь, к вечной истине. Мир благ по своей природе, и злу как космическому началу нет в нем места, считает Боэций. То, что человеку представляется злом и несправедливостью, на самом деле таковым не является, а лишь кажется злом, ибо от человека сокрыт истинный смысл происходящего. Боэций убежден: то, что видится злом, служит благой цели в высшем смысле.

    Доводы Боэция логически убедительны. Но сквозь строй философских аргументов в «Утешении» то и дело прорывается человеческая боль: мыслитель не скрывает, что бывают мгновения и часы страданий, когда мудрость не утешает. И все-таки автор «Утешения» не сомневается: мудрец не может быть несчастным, ибо цель мудрости — истинное счастье, блаженство.

    Постоянно пребывать в печали может лишь неразумный и ленивый душой человек. Мудрец в состоянии преодолеть несчастье. Не следует уклоняться от ударов судьбы, противиться ей или ей покоряться. Мудрец познает суть судьбы, ее сокровенный смысл — и тем самым как бы разрывает круг временных явлений, в котором Фортуна имеет силу.

    Атмосфера рока, судьбы, неизбежности, окутывающая человека, поглощенного земными заботами, рассеивается, как только он вверяет себя заботам мудрости. Быть по-настоящему счастливым, могущественным, жить, не опасаясь капризов судьбы, можно только за оградой познания, устремленного к высшей идее и к самосовершенствованию.

    Боэций писал: «Никогда Фортуна не сделает так, чтобы принадлежало тебе то, что отделено от тебя по природе». Он имел в виду не только внешние блага, но и духовную суть человека, который осуждает или оправдывает свою жизнь, являющуюся точкой в безграничном движении бытия.

    Средство достижения блаженства — не нищета духа, но его исключительное богатство, считал Боэций. Не ограниченное благоразумие, но истинная мудрость, не пассивная добродетель, но нравственная устремленность ведут человека к счастью. Чтобы преодолеть несчастья, человеку надо стать совершеннее, чем сама судьба. Только тот, кто постоянно находится на вершине своей души, может стать действительно счастливым.

    Оптимизм Боэция — это не поверхностный оптимизм человека, не ведающего последствий своих поступков, но уверенность мудреца, сознающего всю меру ответственности перед жизнью и будущим. И в этом — огромная нравственная сила «Утешения».

    •  

    Боэций подтвердил провозглашенные им истины своей жизнью и смертью. Вскоре после гибели неизвестный поэт начертал на его надгробии: «Здесь покоится Боэций, толкователь и питомец Философии, стяжавший славу, достигшую звезд. Его превозносит Лациум, о нем скорбит побежденная Греция. Но не погиб ты от чудовищного злодеяния тирана. Твое тело покрыто землей, но имя переживет века!»

    Эти слова оказались пророческими. Боэция, отнюдь не обделенного признанием своих современников, не забыли.

    Великий Данте постоянно обращался к Боэцию. Его «Новая жизнь» построена, как уже упоминалось, по жанровой схеме «Утешения», а в «Пире» мы находим семнадцать реминисценций из него. Мотивы «Утешения» развиваются и в «Божественной комедии», где Франческа да Римини, рассказывая о своей трагической любви, цитирует Боэция; появление в «Комедии» Беатриче, опоэтизированной мудрости, напоминает появление Философии в «Утешении».

    Много почерпнули у Боэция крупнейшие схоласты Альберт Великий и Фома Аквинский, Роберт Гросстет, логики Петр Пизанский и Николай Парижский. Роджер Бэкон прекрасно знал сочинения Боэция, опирался на них в своих изысканиях.

    О популярности Боэция в эпоху Возрождения свидетельствуют не только обращения к нему Лоренцо Валлы, Пико делла Мирандолы, Полициано и многих других гуманистов, но и то, что в XVI в. Варки счел необходимым сделать новый итальянский перевод «Утешения», чтобы творение Боэция стало достоянием более широкой публики.

    В том же веке королева Англии Елизавета попыталась заново перевести труд «последнего римлянина» на английский язык. Среди почитателей Боэция были Томас Мор и Вильям Шекспир. И в новое время, и в наши дни сочинение Боэция нашло своего читателя (последнее издание «Утешения» на русском языке см.: Боэций. Утешение философией и другие трактаты. М.: Наука, 1990).

    Последняя книга Боэция много раз переводилась на новоевропейские языки: английский, французский, итальянский, испанский, постоянно переиздавалась.

    Прошедшие столетия набросили патину времени на образ Боэция, но в европейской культуре он продолжает жить как своеобразный символ противостояния культуры — варварству, разума — насилию, как олицетворение духовной связи с мыслителями прошлого, без которой невозможно движение человечества вперед.

    TopList